В начале будующего. Загад. Часть 7

Глеб Максимилианович перечитал записку еще раз, от слова до слова, и вернулся к своему рабочему столу. «Гм… Пока я шел домой и пил чай, он думал за меня!.. В трех словах подробнейший план: программа действий… Поразительный человек! Заинтересовался чем-то — и тут же переходит от слов к делу с присущей ему энергичностью».

Вспомнилось, как один из противников Ильича жаловался в парижский период эмиграции: «Как можно справиться с этим человеком? Ведь мы думаем о пролетарской революции лишь по временам, а он все двадцать четыре часа, потому что, даже когда спит, он видит во сне лишь одну эту революцию».

Так вот чем обернулись, во что вылились мысли об упавшей лошади!.. «Если б она могла подняться!»
Но…
Самой ей не подняться. Надо ей помочь — надо ее поднимать.
Горячим можешь быть иль быть холодным,
Но быть всегда лишь теплым — берегись!
Что такое? Стоп! Статью надо писать, а он…
Глеб Максимилианович оглянулся, но в кабинете, мягко освещенном настольной лампой, на него по-прежнему смотрели только Ленин и Лев Толстой — с портретов, висевших друг против друга.
Опять он отвлекся! Или, наоборот, слишком вдохновился работой и прозы для него уже недостаточно?..
Он улыбнулся, точно подтрунивая над собой — так, как умеют это только добрые умные люди, не боящиеся иронически взглянуть на себя со стороны. Спрятал истраченный на стихи листок в книгу Баллода «Государство будущего…», уселся поудобнее и опять взялся за перо.
— Глебася! — послышался за дверью голос жены, и вслед за тем появилась она сама — слишком полная даже для своих пятидесяти, принаряженная, в черном платье, но молодому оживленная.
Пожалуйста, прервись, — с улыбкой сказала она, положив мужу на плечо мягкую ладонь. — Новый год просидишь этак! Нельзя же… Гости… Прервись на минуту.
Не могу: Владимир Ильич ждет — торопит.
— Уже без четверти двенадцать.
— Сейчас, погоди…
Все же написал: «…восстановление донецких копей, борьба с транспортной разрухой — работа ряда лет. Дальнейшее «налегание» на дрова грозит государству специфическими бедами, связанными с обезлесением громадных площадей. Подмосковный уголь представляет достаточно капризное топливо: он содержит много золы и серы, выветривается при хранении, мало калориен. Надежда на сланцы пока остается надеждой…» — С трудом оторвался, нехотя выключил свет и под конвоем жены отправился в столовую.
Там все были в сборе: сестра Тоня, ее муж Василий Огарков, младший брат Зины — Павел, словом, свои домашние, никаких особых гостей. Да и смешно предполагать, что кто-то решится в нынешнюю лихую пору уйти вечером из дому, чтобы где-то встречать Новый год.
Занимая свое место во главе стола, Глеб Максимилианович задержал взгляд на поданных блюдах: да, яства, достойные кисти великих фламандцев,— селедка с картошкой и картошка с селедкой!.. Но посреди этого «пышного разнообразия» высится настоящий, можно сказать, живой полуштоф «Смирновской», бог весть как и где сохранившийся с дореволюционных времен.

«Нелегкое сейчас дело затеваем с торфом, — подумал Глеб Максимилианович, — Такой голод, такая война, разруха… — И тут же сам себе возразил: — А что прикажете — сидеть сложа руки, ждать у моря погоды? Ленин не сидит, не ждет. И никогда не ждал, просто не умел и не умеет ждать в этом смысле… Еще у Маргариты Фофановой, где он прятался перед Октябрьским восстанием, прочитал книгу Сукачева о болотах и увлеченно грозил: «Эти пустыни будут работать — будут светить и греть»».

Добавить комментарий