В начале будующего. Меж крутых берегов… Часть 5

Привольное, счастливое житье…
Царевщина раскинулась по широкому нагорью, обрывающемуся величественными ярами к Волге. Тут же, «слепа» в нее впадает Сок — милая степная речка, кишащая пескарями, окунем, чехонью. А «справа», подальше, высятся Жигулевские ворота.
В той стороне за темно-голубым волнистым островом, поросшим тальником, подпирают небо горы — зеленые, с каменистыми осыпями—«лысинами», с сосновыми борами, осиновыми чащобами — раздольем грибников, зарослями орешника и ежевики, с пещерами и остатками старинных укреплений. Если прищуришься, начинает казаться, будто видишь, как кто-то коварный и своенравный обрушил поперек воды черный завал, а вода прорезает его, рвется вперед, вперед, искрится, ликует меж крутых берегов.

На дальнем, правом, берегу — все тайна и загадка. Деревни, названия которых еще хранят память об удалых атаманах, о волжской вольнице. Там раздолье — легендарная Уса, текущая рядом с Волгой, но навстречу ей. Это чудо природы уже давно манит Глеба. Завидуя, представляет он, как молодые самарцы — чуть постарше его — отправляются в «кругосветку»… Спускаются на лодках по Волге до деревни Переволоки. Там от Волги до Усы рукой подать — версты три всего. Перевозят лодки на лошадях и опять плывут по течению, но уже другой реки. Входят в Волгу в ста верстах выше Самары и самоплавом возвращаются домой. При впадении Усы в Волгу стоит тот самый утес, что «диким мохом порос от подножья до самого края». Да, да! Там, как раз там гулял Стенька Разин. Там бросил он к пучину красавицу персидскую княжну.
«Скорее бы!.. Скорее бы вырасти, походить по земле, увидеть ее, узнать…»
Тянутся вверх по Волге громадины барки, караваны тяжелых барок — золотые россыпи пшеницы, горы набухших сладостью арбузов, штабеля рогожных кулей с воблой, вязигой, балыком, батареи бочек с каспийской селедкой и — покрупнее — с бакинским керосином. На барже- скотовозке астраханские быки ревут, споря с упрямцами буксирами, и громогласный гул их переклички катится общим эхом по натруженной водяной равнине. Плывут им навстречу плоты, беляны, осевшие под грузом досок, и ветер доносит до берега смоляной дух вятских боров, гомон пермских сплавщиков, перезвон ярославских лесопилок. Спешат белые пароходы с такими захватывающими, зовущими вперед именами: «Самолет», «Кавказ и Меркурий»…
Глеб любит подплывать к самым колесам, шлепающим по воде дубовыми плицами, и раскачиваться па волне: вверх-вниз, вверх-вниз, выше, еще выше, ввысь,.. Ввысь! Так же он любит зимой, когда волжская вода становится льдом, во весь дух гонять на коньках — куда захочешь.
Какое все-таки это дивное диво, чудное чудо — Волга! Не зря зовут ее матушкой!
А какое богатство кругом, какая сила, гордость по всей природе! И вообще… Как прекрасен мир!
Да, конечно, прекрасен, но почему так убоги люди —« казалось бы, хозяева мира?
Почему дядя Миняй и дядя Степан и все мужики Царевщины работают столько, сколько светит солнце, а потом только скребут затылки, только и вздыхают:
— Как бы до нови хватило…
«До нови» — значит до нового урожая, Глеб хорошо это усвоил, но никак не может разобраться во всем этом. Ведь бог дал людям столько земли, сотворил воду, а в ней поселил таких вкусных рыб. Да еще в лесах столько всяких зверей и птиц… Почему же люди постоянно боятся голода?
Почему на Бахиловой Поляне мордовские дети, старики, женщины слепнут от трахомы и никто их не лечит?
Почему бурлаки, которые еще не перевелись в здешних местах, или крючники на самарских пристанях целый день. работают, как каторжники, как лошади, только зато, чтобы вечером наесться досыта, напиться домертва и уснуть па песке под опрокинутой лодкой? Как может бог спокойно смотреть на такую жизнь людей? Как может вообще допускать ее? Как все это согласуется с его милосердием?

Добавить комментарий