Интендант революции Часть 4

Только окончилось заседание ЦК. Свердлов задержался у Ленина. Яков Михайлович достал папиросу и уже было вставил ее в мундштучок, но вовремя спохватился: Ильич не терпел табачного дыма. Свердлов спрятал спички в карман тужурки, подсел к столу и пожаловался:
— Что нам делать с Комиссариатом продовольствия, Владимир Ильич?
— Прежде всего надо делать сам Комиссариат продовольствия. — Ленин невесело улыбнулся, встал из-за стола и прошел из угла в угол громадной светлой комнаты, — Комиссариат этот есть пока только на бумаге, практически же его у нас нет! Как, впрочем, нет еще и государственного аппарата вообще. Да, да! Не возражайте, Яков Михайлович! Не спорьте. То, что удалось создать за месяц, это очень, очень много, это грандиозно… по сравнению с Парижской коммуной. Но если принять во внимание масштаб задач, которые нам предстоит решить… Все, что пока у нас есть, все это или плохо, или работает против нас. Особенно Народный, — он сделал ироническое ударение на этом слове, — комиссариат продовольствия! Гнездо саботажников!
— Мне кажется, Владимир Ильич, что преемник Теодоровича хорошо понимает принципы нашей продовольственной политики, но что касается практической стороны…
— Да, он слишком прямолинеен, слишком любит идти напролом. А сейчас, когда все еще так зыбко, когда приходится считаться с Громаном, с его «десяткой», враждебной нам…
— И между тем, по существу, руководящей пока продовольственным делом! — вставил Свердлов и, подумав, добавил: — Надо нам не столько декларировать, сколько строить, строить.
— Нужна мягкая твердость. — Ленин устало опустился в кресло напротив Свердлова и тоже задумался.
Но вдруг рука его доверительно, почти нежно коснулась колена собеседника:
— Есть у меня один человек на примете.
— Кто такой?
— Цюрупа. Не слышали? Александр Дмитриевич Цюрупа.
— Цюрупа? Как же не слышал? Такая редкая, запоминающаяся фамилия! Мне говорил о нем недавно Кривов. Рассказывал, что выступление Цюрупы на продовольственном съезде в Москве, где превозносили генерала Духонина, а нас предавали анафеме, произвело на всех впечатление разорвавшейся бомбы. Представляете обстановку? Съезд, созванный еще Временным правительством, — эсеры, меньшевики, кадеты! «Большевик» и «Совет Народных Комиссаров» — бранные слова, а «Вся власть — Учредительному собранию!» — руководящий лозунг… И вдруг на трибуну поднимается человек и спокойно заявляет: «Я — большевик, и стою на позиции «Вся власть — Совету Народных Комиссаров!..»»

Продолжение следует. Читать дальше.

Интендант революции Часть 5

Через некоторое время станция осталась далеко позади, а Цюрупа все смотрел и смотрел в ту сторону.

— Простынешь, — тронул его за плечо один из соседей по нарам и, навалившись, задвинул дверь.
Александр Дмитриевич беспомощно оглянулся, поставил на печурку пустой медный чайник, начищенный Машей в дорогу, и тяжело опустился на койку.
А если б его Маша вот так. как эта женщина?.. За полторы тысячи верст — одна, чтобы накормить детей… Нет, не имел он права оставлять ее там, на станции!
Что теперь чувствует тот милиционер-бородач? Он ведь был по-своему нрав, этот ревнитель законности и порядка: ему приказали — он действует. Разве он один виноват в смерти женщины? Всюду анархия, хаос! Как ему самому во всем этом разобраться?..
Цюрупе вспомнилась давняя голодовка в шацкой тюрьме: навязчивые, неотступные мысли о еде, галлюцинации, сны. С какой жадностью видел он тогда перед собой все тот же кусок житного хлеба, который мать отдала когда-то хромому нищему! Потом пришло изнеможение: не было сил натянуть брюки, обуться, поднять руки. Потом пена на губах товарища по камере, санитары со смирительной рубашкой…
Его товарищи и с ними вместе он, Цюрупа, тогда выдержали, добились своего, но чувство голода запомнилось на всю жизнь, и с тех пор не было для него большего страха, чем страх, что снова придет это чувство. Он боялся голода всегда.
И теперь, став продовольственным работником, он с каждым днем все больше и больше убеждался, что боязнь эта не напрасна. Прав поэт, тысячу раз прав: «В мире есть царь…» Нашествия варваров, наводнения, землетрясения — ничто по сравнению с ним, с голодом…
Александр Дмитриевич невольно подумал о тех, кто сейчас, в первый месяц революции, должны ломать голову над тем, как прокормить огромную, истерзанную войной, замерзающую страну. Если бы ему предложили стать на их место пли идти в отряд смертников, он, наверное, бы выбрал отряд.

И надо же было так случиться, чтобы спустя неделю после этого в кабинете Председателя Совета Народных Комиссаров произошел разговор, круто изменивший судьбу Александра Дмитриевича.
 

Интендант революции Часть 3

В это время аппарат зазвенел и из него поползла лента с бесконечными точками и тире.
— Воинский — с фронта, — сообщил начальнику телеграфист. — Через полчаса будет.
— Опять! — с досадой произнес тот и заторопился. — Все, граждане! Разговоры окончены. — Он запер ящики стола, протиснулся сквозь недовольно гудевшую толпу и пошел к двери.
Александр Дмитриевич, решив, что начальник торопится встретить эшелон, последовал за ним. По тот первым делом отправился в билетную кассу и, приоткрыв дверь, крикнул кассиру:
— Воинский!
Кованое оконце тотчас же затворилось. А начальник, прошептав что-то машинисту и кондукторам, собравшимся на перроне, двинулся совсем не в ту сторону, куда ему бы следовало идти.
— Куда же вы? — спросил его Цюрупа.
— Как куда? Наутек. У меня, как-никак, жена, сынишка. — И, улыбнувшись, начальник доверительно сообщил: — В соседней деревне отсиживаются.
— Отсиживаются?
— Ну как же! На Украине солдаты не нашли начальника станции, так дочь его шестилетнюю избили… До смерти… Так что, милостивый государь, единственное, что мог для вас сделать, я сделал — дал паровоз вашему поезду. Забирайте свою протеже и бегите, пока воинский не прибыл. Адье!
«Протеже» сидела на лавочке у перронной изгороди и, против ожидания, выглядела спокойной.
— Пойдемте, — позвал ее Цюрупа. — Сейчас отправление.
Но она покачала головой и отвернулась.
— Идемте! Место я вам найду в нашем вагоне… Вам же ехать надо.
— Куда? — Она посмотрела мимо него, мимо платформы и состава, облепленного темно-серой копошащейся массой людей.
— Доберетесь до Москвы, а там и до Питера, — попытался он утешить ее. — Что ж делать?..
Залязгали буфера, поезд подался назад, потом вперед и медленно тронулся.
— Идемте же!
— Куда?
— Как куда? Ничего вы здесь у них не высидите…
Она снова покачала головой.
Александр Дмитриевич увидел свой вагон, проплывавший мимо.
— Едемте! Последний раз говорю… — Он побежал через пути, догнал медленно двигавшуюся лесенку, поймал протянутые руки и оглянулся.
Женщина поднялась со скамеечки и двинулась к поезду: ну, вот и хорошо, давно бы так.
— Скорее же! Скорее!
Она приблизилась к поезду и остановилась, словно в нерешительности.
«Ту-туу!» — хрипловатым тенорком, с присвистом загудел паровоз. Толпа на перроне заволновалась и скрыла происходящее от Александра Дмитриевича. И сразу же на крыше завопили мешочники и те. что стояли у двери вагона:
— Сорвалась!
— Упала!
— Да нет: сама! Сама бросилась!
— Право слово, сама!
Цюрупа рванулся к двери, но его удержали. И хорошо! Что бы он мог теперь сделать?

А поезд, не задерживаясь, набирал и набирал ход. Вагоны снова застучали на стыках, утонули в снегу излучины путей, потом составы, сгрудившиеся на станции, верхушки тополей, кирпичный кубик элеватора, водокачка, похожая на шахматную ладью…
 
 

Интендант революции Глава 1 Часть 2

На тележке между тем уже выросла целая гора пакетов и свертков. На вершине ее соблазнительно поблескивало колечко колбасы.
В эту минуту к одному из красногвардейцев, помогавших милиционерам, пробилась худенькая, рано увядшая женщина с мешком, перетянутым надвое и перекинутым через плечо.
— Как же мне быть? — умоляюще глядя на человека с ружьем большими детски-доверчивыми глазами, спросила она. — У меня два пуда муки…
— Не слыхала, что ли? Приказ! — отрубил он. И, опустив глаза, принялся сосредоточенно расправлять красную повязку на замасленном рукаве своего старого «семисезонного» пальто.
— Я из Питера ведь, — заторопилась женщина, обеими руками обняв мешок. — Специально за тем и ехала: говорили, в Пензенской губернии хлеб дешевый. Шуба от мужа осталась — хорошая шуба! Муж у меня убитый, еще в позапрошлом году, под Перемышлем. А детей — трое.
— Все вы так: «муж убит, дети», — проворчал, подойдя к ним, бородатый милиционер.
— Да нет же! Не обманываю вас… Честное слово! — уже сквозь слезы умоляла женщина. — Не спекулянтка я! Двенадцать верст пешком шла! По степи!.. По снегу. Ничего же у нас в Питере не достать! Дети голодают!
—И здесь так же будет — допусти вас только! — Милиционер повернулся к Цюрупе, ища у него поддержки. — Все по-вывезут! Дай только волю! — И мешок с плеча женщины в один мах перелетел на тележку.
Александру Дмитриевичу показалось, что все это видится ему во сие, и первым его побуждением было — протереть глаза. Но нет, это был не сон: вокруг стояли вполне реальные, живые люди, с давно не бритыми лицами, пар от их дыхания клубился в воздухе, до их шершавых шинелей можно было дотронуться.
— Позвольте! — опомнившись, взволнованно обратился он к милиционеру. — Я работаю в продовольственной управе!.. О каком распоряжении вы толкуете?!
— Некогда мне всякому объяснять! Сами должны понимать! — отстранил его милиционер.
— Нет такого закона! — гневно воскликнул Александр Дмитриевич.
— У вас нету, а у нас есть.
— Как же я в Питер без хлеба вернусь? Не могу ведь я без хлеба… — стонала между тем женщина, ухватив за рукав шинели бородача. — Не могу! Не могу-у-у…
— Да что же это такое?! Сил нет смотреть!.. — взорвался Цюрупа. — Отдайте ей мешок! Сейчас же! Слышите?
— Проходите, гражданин-товарищ! Проходите! Не ввязывайтесь! — миролюбиво басил бородач.
«Не ввязывайтесь! — с горечью подумал Александр Дмитриевич. — И действительно, куда мне одному против них, против всех? Задержат, поволокут, а поезд тем временем — поминай как звали…» Но вопреки всему, что пронеслось в этот миг у него в голове, он шагнул к тележке и схватился за мешок.
— Отойдить! — рванул его за рукав бородач.
— Да как же так можно?! Как можно не понимать чужого горя? Жандармам в нору так поступать!
— А за оскорбление при исполнении знаешь что бывает?
— Вы!.. Вы!.. — задохнулся Александр Дмитриевич, опять вцепившись в мешок. — Держиморда вы этакий!
— Что-о?! — взревел бородач, — Савостьянов! А ну-ка, проводи к начальству.
— К начальству?.. Что ж? Хорошо. Оч-чень хорошо! Пошли к начальству!
И, с трудом пробившись сквозь толпу, шагая впереди милиционера, Цюрупа вбежал в кабинет начальника станции, где за столом, окруженный «просителями», сидел упитанный молодой человек в путейской форме.
Цюрупа протянул ему свой мандат. —Так, — бесстрастно вздохнул путеец, даже не взглянув на пришедшего, и рассеянно пробежал глазами но строчкам: — «…председатель Уфимской продовольственной управы… на Всероссийский съезд…» Ничем не могу помочь. Нет у меня паровозов. Нет! Вы понимаете?
— Да я не о паровозах, — произнес Александр Дмитриевич и взглядом указал на своего конвоира
— Что такое? В чем дело?
Сбиваясь и едва переводя дыхание, Цюрупа рассказал про женщину и про ее беду.
— А-а, — разочарованно протянул начальник и кивнул милиционеру. — Ступайте.
— Велите вернуть ей муку, — напомнил Александр Дмитриевич. Он пришел в себя, и в голосе его зазвучали привычно спокойные требовательные ноты.
— Не могу я дать такое распоряжение. И не отдам. Как же так: ей вернуть, а ему? Ему? Ему? — Начальник указал на людей, осаждавших стол. — Неужели вам, продовольственнику, надо это объяснять?
— Я понимаю, — еще спокойнее согласился Цюрупа. — Вы правы —продовольственное положение… Специальный приказ местной управы… Но мне кажется, что при любых обстоятельствах человек может… больше того, обязан оставаться человеком. — И он посмотрел прямо в глаза собеседнику.
— Э-э, дорогой мой!.. — протянул с привычной фамильярностью начальник станции и, отодвинув от себя его мандат, утомленно вздохнул. — Пустяками заниматься изволите, пустяками! — И, уже встав и разведя руками, добавил: — Ни-че-го не могу сделать. И никто не может. Голод! Понимаете, что это значит? Чего тут только не натерпишься, возле этого вот трескучего идола… — И он указал на телеграфный аппарат, установленный на соседнем столе, у окна. — Знаете, что произошло несколько дней назад в Москве, на Казанском вокзале? Там солдаты убили машиниста маневрового паровоза: отказался, видите ли, везти! Среди бела дня! И такие же случаи самосудов имели место в Харькове, в Костроме, Бузулуке, Бугульме!.. Поезда переполнены сверх всякой возможности. Подвижной состав приведен в полную негодность. Ни о каком расписании не может быть и речи… А вы тут толкуете о мешке муки…

 

Интендант революции Глава 1

 Первая глава.


В какую дверь теплушки ни выгляни — степь да степь, холмистая, запорошенная снегом равнина по обе стороны железнодорожного полотна. Далеко-далеко — по самому горизонту трусит, обновляя санный путь, лошадка, запряженная в розвальни. И, должно быть, жалким, беспомощным кажется одинокому вознице поезд, натужно старающийся одолеть эту невозмутимо белую пустыню, лишь кое-где вспоротую упрямыми гребнями пахоты.
Ползет и ползет поезд, трусит и трусит лошадка.
И чудится, будто и лошадка, и скирды соломы, разбросанные там и тут, да и сам поезд вмерзли в залитую солнцем бесконечность и не будет — никогда не будет! — конца этой утомительной дорожной страде.
Рослый, худощавый человек в поношенной бекеше отошел от дверного проема, смахнул угольные пылинки с крупного обветренного лица, сдвинул большие, круто изогнутые брови, присел в углу на нижние нары, потом прилег и невольно прислушался к тому, что говорили пассажиры, теснившиеся вокруг печурки посреди вагона.
Это были все те же, надоевшие ему па пять дне» пути разговоры случайных попутчиков.
— А почем там сало-то? — опять интересовался один из них.
— Сало? А шут его знает, — отвечал другой. — Не видал ни разу, врать не стану. Фунт хлеба — рубль!
— Ржаного?!
— А то еще какого? А вы почем пшеницу брали?
— Тридцать рублей пуд.
— Ух ты! Шесть твердых цен!
— Еще хорошо, что деньги берут, а то, бывает, подавай им ситец да керосин, а об деньгах и слышать не желают — хоть ты что!
— Да-а… А у нас, в Туркестане, люди уже друг дружку есть стали. Стариков убивают, которые работать не могут, детишек…
— Будет врать-то!
— Чего врать?! Сам видел! Вот те крест!
— А у нас, в Енисейской губернии, склады от хлеба ломятся. В одном Минусинском уезде, слышь, мильен двести тысяч пудов наготовлено!
— За морем телушка — полушка…
— Чугунки нету, лошадей за войну всех, какие посправнее, подгребли… Вот и лежит хлеб. А вывезти не па чем.
— В Томской губернии то же самое, говорят. И в Канске. И в Акмоле. Хлеба — завались. Самогонку из него варят почем зря!
— Вот те и свобода — самогонку из хлеба гнать! Одно слово — переворот!
— А ты бы помалкивал. В политику мы не мешаемся. Наше дело маленькое. Купить да продать…
— А хорошо бы сейчас, братцы, бутылочку первачка!
— Да уж хоть бы денатурочки! Говорят, очень от ревматизма помогает. Ха-ха-ха!..
— Гы-гы-гы!..
— Хи-хи-хи…
Александр Дмитриевич Цюрупа — так звали человека в бекеше — закрыл глаза. Но сколько можно спать?! Отоспался ведь он за дорогу и за прошлые месяцы, да и впрок. Нет уж, лучше постоять у двери, поглядеть на низкое зимнее небо, на снежную степь. Даже они менее унылы и однообразны, чем разговоры у печки.
А над снегами тем временем взмыл дымок, другой, третий. В пологом провале открылись унылые серые избы, крытые соломой, стога но задворкам, мальчишки с салазками на свинцово-сизой глади застывшей реки. Сеченая-пересеченная, видавшая и Стеньку, и Пугача, и усмирительные походы Суворова, — такая же, как сто, да и тысячу лет назад, тянулась вдоль дороги вереницей покосившихся хибарок большая деревня.
Колеса вагона прогромыхали по мосту, застучали но стрелкам и наконец затихли. Посыпались с крыши мешочники:
— Какая станция?
— Далеко до Рязани?
— Кипяточку бы!
— А шампанского не хочешь?
— Стон! Куды прешь?
— Осади! Осади, говорят!
От станционных тополей, сквозь шеренгу черных милицейских шинелей пытались пробиться к поезду люди с мешками, узлами, чемоданами, бидонами.
Александр Дмитриевич поплотнее запахнул бекешу и, захватив чайник, спустился по стремянке, перешел через пути и поднялся на перрон. — Ваш документ, гражданин-товарищ?!
— Пожалуйста. Где водички добыть?
— Во-он колонка. Ежели не застыла только. Проходите, проходите: ничего интересного тут нету.
— Как это нету? — остановился Цюрупа. — Оч-чень интересно! Кто это вас надоумил? Да вы что?! Потрошители вы или милиция?! Что вы делаете, «гра-ждане-товарищи»?! Что делаете?
Но милиционеры не обращали на него никакого внимания. Каждого, кто хотел пройти на перрон, они заставляли раскрыть свой багаж и вынимали из мешков и чемоданов бережно увязанные в бумагу свертки, пакеты, мешочки с мукой, баночки с медом и складывали все это на платформу грузовой тележки, стоявшей рядом.

— Еще раз повторяю, — внушительно басил приземистый плотный милиционер, с окладистой рыжеватой бородой-лопатой. — Разрешается провоз съестного не больше трех фунтов па человека. Все, что сверх трех фунтов, подлежит немедленному изъятию. Распоряжение продовольственной управы. Грамотные? Читайте!
 
 

Интендант революции. Вступление.

Интендант революции.
\"\" 
 

Вступление.

   Повесть писателя Владимира Красильщикова, выходящая в серии «Пламенные революционеры», раскрывает драматическую и прекрасную судьбу славного соратника Ленина — Александра Дмитриевича Цюрупы.
Сюжет этой повести развивается в самую напряженную, самую трудную пору для Советской власти, когда буржуазия стремилась задушить молодую республику рабочих и крестьян «костлявой рукой голода». Именно тогда по предложению Ленина народным комиссаром продовольствия становится Александр Дмитриевич Цюрупа. Он проводит в жизнь ту политику, которая, по словам Ильича, спасла пролетарскую диктатуру в нашей стране.
      Большое место в книге уделено образу вождя революции. Читатели познакомятся со многими людьми, окружавшими героя повести, его семьей, его помощниками, друзьями и недругами и как бы станут свидетелями многих важных исторических событий. В работе над книгой автору помогали сын А.Д. Цюрупы — Всеволод Александрович, дочь — Валентина Александровна, сестра — Анна Дмитриевна и старые большевики — Лидия Александровна Фотиева, Петр Авдеевич Кузько, Сергей Михайлович Бирюков, Михаил Георгиевич Непряхин.

Пламенные революционеры, выбор оружия

Пламенные революционеры, выбор оружияВ двадцатых числах июля 1919 года на Ефремовском вокзале города Ельца из вагона вышел невысокий стройный человек средних лет в кожаной тужурке с вещмешком за спиной. Это был Александр Александрович Вермишев, назначенный сюда комиссаром 42-го запасного пехотного батальона 13-й армии.
Моросил дождь. После вагонной духоты и давки было даже хорошо, дождь освежал. Александр вздохнул наконец полной грудью, подкрутил усы и двинулся вверх по горе. Вид города изумил его.
В те дни, когда он получал свое назначение, главнокомандующий вооруженными силами на Юге России генерал-лейтенант Деникин издал приказ, названный «Московской директивой».
«Вооруженные силы Юга России, разбив армию противника, овладели Царицыном, очистили Донскую область, Крым и значительную часть губерний — Воронежской, Екатерннославской и Харьковской.
Имея конечной целью захват сердца России — Москвы, приказываю…»
Ситуация была серьезной. 3 и 4 июля, сразу же как только «директива» стала известна в Москве, собрался пленум ЦК РКП (б), обсудивший вопросы, которые встали перед страной в связи с началом похода белых армий на Москву.
Все на борьбу с Деникиным!!!
Таков был ответ Ленина.

Тем не менее деникинские части пока что примерно в двухстах верстах от Ельца, и продвижения на этом фронте у них нет, наше контрнаступление только намечается, генерал Мамонтов в станице Урюпинской лишь готовит свои шесть тысяч сабель и три тысячи штыков к рейду по тылам красных. Короче, боевые действия не слишком активны.
И Елец живет своей жизнью. В мещанских садах зреют яблоки, сливы и груши. Поспела малина, вишня, смородина и медовый крыжовник. Запах яблок отнюдь не исчез еще из елецких усадеб, в кладовых и чуланах можно найти бутыли с домашним вином, в городе есть сахар, по дворам варится варенье, город пропах этими сладкими запахами детства. В полях вокруг Ельца подымается пшеница, а в окрестных лесах пошли грибы. Город варит, сушит, солит, маринует. Кое-кто уже копает картошку. В огородах лук, чеснок, горох, артишоки, салат, подсолнухи. Почти возле каждого дома ульи. У многих куры, свиньи, блеют овцы и козы, мычат коровы. В Петрограде о пшенной каше мечтали, здесь, случается, пекут в пироги. Жизнь бурная, но, вместе с тем, естественная, при земле. Для тех, кто в Ельце —свой. Чужим хуже, а их немало. Вокзал забит до отказа, как все вокзалы войны, на улицах толпы народу, явно пришлого, приезжего. Но тут важно что? Большинство прибыло сюда именно подкормиться и привезти хоть что-нибудь голодной своей семье. На лицах написана надежда. Елец — это большой базар, рынок, где можно купить, вы¬менять, украсть.
В Петрограде к осени этого года цена коробка спичек доходила до 75рублей, фунта масла до 3 тысяч, одна свеча стоила 400-500 рублей, сахару не было совсем. В Елеце же коробок спичек стоил около рубля.
Елец построен из белого камня. Белым камнем вымощены улицы, из белых тесаных глыб сложены фунда­менты крепких домов, свободно и широко поставленных. Глухие заборы, похожие на крепостные стены, могучие ворота. На окнах ставни, зачастую сами окна смотрят внутрь, дома к улице повернуты «спиной». Частная жизнь горожанина скрыта от посторонних глаз, как и его хозяйство, видны только шапки деревьев в саду. И у каждого дома лабаз, сам дом как лабаз. Ширь, мощь, порядок, неприступность. От щедрот своих давал Елец прибежище бездомным, сирым и убогим, беглым и стран­никам. «Елец — всем ворам отец», а рядом «Ливны — всем ворам дивны».

Идя пешком в штаб батальона, немного плутая, про­ходя запущенным садом, с его огромными деревьями и разметавшимися кустами, потерявшими былое парковое благоразумие, с цветниками и клумбами, где среди сплош­ной травы мерещились розы и азалии, шалея от этого сала и не соображая толком, что перед ним,— хотя отец лесничий и учил его разбираться в деревьях и травах, он, увы, этому так и не выучился,— уже в этот первый елец­кий час Александр вдруг необычайно остро почувствовал, понял, что этот город притягивает его к себе, что он дол­жен был очутиться здесь, что это, быть может, главный город в его жизни.
В каком-то проулке возле забора он увидел среди травы сливы, мраморные, матово сизые, поднял несколь­ко штук, обтер платком, который ухитрялся сохранять чистым, и съел. Мякоть успела забродить, они не похо­дили на те, южные крупные сливы, которые он ел в дет­стве, он опьянел от их терпкого винного вкуса.
Попросту был голоден. Когда подходил по главной аллее к фонтану, его качало.

Он сделал еще несколько шагов и услышал хриплые медные звуки, еще не вполне понимая, что это такое.

А еще через мгновение понял — заиграл оркестр в раковине. При его приближении? Навстречу ему?

Он отчасти утратил представление о реальности, увидел Головинский проспект в Тифлисе, где вырос, увидел свою отроческую мечту-идеал Манюню Эрленвейн в со­ломенной шляпке с бантом, всегда жизнерадостную всегда окруженную сонмом поклонников, увидел свою прелестную мачеху Ольгу Емельяновну, энергичного дядю Христофора и, наконец, баловня судьбы, англизирован­ного кузена Сашеньку Патваканова…

Усилием воли он заставил себя очнуться. Перед ним на веранде с выбитыми стеклами кружилось в вальсе не­сколько пар — молодые ребята красноармейцы и елецкие невесты, сохранившие всю свою уездную привлекатель­ность и кое-что из сундуков с приданым.
«Отец! Если твой сын дезертировал из Красной Ар­мии, заставь его поскорее вернуться в ряды. Если он не вернется в течение этой недели, пощады не будет ни тебе, ни ему!» В суде слушаются дела: «1. По обвинению не­скольких граждан в нанесении тяжких побоев председателю Стрелецкого сельского продкомитета. 2. По обвине­нию А. Л. Цыпкиной в нанесении ею дерзких слов в адрес советских работников. 3. По обвинению четырех в избиении и зарытии живым в могилу гр. Кокошкина».

20 июля инструктор по школьному подотделу Щекин- Кротов должен прочесть лекцию о Тургеневе и Достоев­ском.

В бывшем Семейном саду Народный театр ставит пьесу Шпажинского «В старые годы». Во Втором Совет­ском саду в помещении летнего театра показывают весе­лую комедию «Оболтусы и ветрогоны». «В Саду кинема­тограф, оркестр музыки». Анонсируется спектакль «Бор­цы за свободу», режиссер — актер Воронов-Вронский.

«Ушла из стада 15 сего июля корова, рыжая с белыми пятнами, на лбу звезда, хромает на правую переднюю ногу, на рогах зеленый шнур. Знающего просят сообщить по адресу Соборная ул., д. Лапшиной. Бор. Ник. Хренни­кову». «Пропала свинья, черная с белыми пятнами, про­сят сообщить по адр. Черная слобода, Глухая улица. П. Я. Майорову». И — как вопль одинокой души —«Ушла из стада седая овца». Адреса и фамилии нет — овца ушла навсегда.

Последнее — приказ: «О мобилизации согласно поста­новлению Реввоенсовета Южного фронта и телеграмме Орловского Военкомгуба за № 3918. Подлежат призыву на действ, воен. службу все без исключения граждане, родившиеся в 1880—1879 гг. Явиться с вещами, потому что домой не отпустят, но использовать будут на рабо­тах».

1879 — это год рождения Александра.
Штаб помещался в бывшей конторе бумажной фаб­рики Черникина. Вывеска еще сохранилась, но фабрика остановилась давно, двор успел зарасти лебедой и травой. Командиром батальона был военспец, в прошлом интендант, штабс-капитана, Валентин Иванович Шилов, маленький, ладный, розовощекий бодрячок.

Сегодня получили сводку,— немедленно начал он после формальных представлений.—Пятая армия вот-вот возьмет Челябинск. Мы на Южфронте пока ждем. Половина батальона па полевых работах в культурном имении. Но больше недели назад зарядили дожди. Над погодой никто не властен, только мокриды. Я вам обрисую диспозицию на случаи наступления с юга.

Он вытащил карту, расстелил и склонился над нею, подражая, должно быть, чьей-то изящной штабной манере.

— Во вверенном нам укрепрайоне мы занимаем оборону, вот тут, на высоком левом берегу Сосны. Оборудовано огневых точек: 12 пулеметных и 7 артиллерийских. Артиллерии у нас в батальоне нет и не ночевало,—ска­зал он, чуть сбившись с тона.— Пулеметов три. Такая вот двойная итальянская бухгалтерия.

Он извлек из железного шкафа большую простыню ведомость с грифом фабрики Черникина,— видимо, заговорила старая интендантская школа.

В соседней комнате раздался редкий неуверенный стук пишущей машинки.

— Да, пишмашинка системы «Адлер», одна штука,— нашел пальцем в ведомости Шилов, продолжая затем свое мерное перечисление: сапоги, патроны, гимнастерке, ткань бязевая, одеяла, уздечки, топоры, личное оружие, лопаты, крупа пшенная — длилось это не меньше полу­часа, Александр, грешным делом, чуть не задремал.

— Валентин Иванович, давайте оставим покуда эти реестры, — сказал он, встряхиваясь. — Коль скоро вы нача­ли про диспозицию, то скажите, какие еще силы в городе, в каком состоянии?

Шилов неожиданно потерялся.

— В городе имеется железнодорожный караульный батальон, пехотная школа курсантов…— Он надул обиженно губы. — Вообщето я полагал бы, что мое дело батальон,с которым хватает хлопот. А как взаимодействовать остальным силам, решает командование, не так ли?

— В это время открылась дверь и на пороге появился человек, грацией и ловкостью напомнивший Александру нервное животное пуму, виденную когда-то в тифлисском зоосаде. Стрижка бобриком и неопределенный рыжевато- полосатый цвет волос еще усиливали это сходство.

Познакомились. Одинцов Сергей Николаевич, военный инженер. Однако поговорить не удалось: следом за ним вошло еще несколько человек.

— Первой пропустили даму, но главной была не она. Главным был высокий сутуловатый товарищ с усами и бородкой клинышком. Поляков прибыл в Елец как упол­номоченный Наркомзема п Наркомпрода для организации заготовки и вывоза хлеба. По лицу этого человека можно было догадаться, что он находится в состоянии крайнего раздражения. Горожанин до мозга костей, абсолютно не представлявший себе, как добывается хлеб, что нужно, чтобы взрастить ржаной или пшеничный колос.

— Поляков, требуя от Шилова обеспечения охраны хлебозаготовок и поминутно перепрыгивая на обсуждение каких-то еще не очень понятных Александру конфликтов, говорил:

— …Как мы читаем у Мольтке, смыслом всякой опе­рации является внезапное нападение и молниеносный разгром противника путем его окружения. Необходимо упредить противника. Врозь идти, вместе драться, охва­тить противника с флангов, разгромить его в одном гене­ральном сражении. То же самое необходимо при прове­дении хлебозаготовительных работ. Мы не должны ждать, пока крестьянин, обманутый кулаком и призраком го­лодной зимы, пойдет на нас. И вспыхнет елецкая Жаке­рия. Мы должны начать превентивную воину. А вы нашу превентивную воину саботируете. в этом пункте у вас крупный стратегический просчет, вы, фактически скатываясь на эсеро-меньшевистские позиции, ведете огонь по основным мероприятиям Советской власти. Напоминаю вам всем о лозунге двух мобилизаций, Сегодня судьба революции — это не только фронт, это хлеб. И прежде всего елецкий хлеб!

Сказавши это, он сурово посмотрел на военспецов, оценивающе на нового комиссара и неожиданно нежно и даже робко на свою спутницу.

— Как это верно,— вставил Шилов, Чувствовалось,

— что он едва переносит Полякова — и по линии военной доктрины, и по линии крестьянства. \’

— Здесь, в Ельце, Мольтке большая подмога. У него не написано, откуда нам взять обученных солдат вдоба­вок к нашей инвалидной команде? — ехидно подал репли­ку и Одинцов.

Суть конфликта заключалась в том, что Шилов, как человек бывалый и опытный службист, не веря посулам армейских провиантмейстеров, решил поднакопить к осе­ни довольствие силами самого батальона. На реке Варгол нашли советское хозяйство, обладавшее значительной землей, обработать которую оно было не в силах. Догово­рились с тамошней сельской властью. Упродком не воз­ражал. Однако на территорию заявлял свои нрава и при­бывший из Москвы загототряд кооператоров Центросою­за, который работал в этих местах еще на прошлогоднем урожае. Поляков, пытаясь снять конфликт, хотел пере­кинуть батальон целиком на исполнение охранно-заградительных функций, клянясь и божась, что заплатит Ши­лову и без хлеба тот не останется, Шилов не верил ему ни на грош и твердо стоял на своем, говоря Полякову: «Вы в октябре отсюда уедете, а у меня боец будет лапу сосать». Поляков вновь обвинял его во всех смертных грехах, называл кулаком, мелким буржуа, рантье, намекал, что ревтрибунал на соседней улице.