Интендант революции. Часть 15

А в конце того же года разгромлен Харьковский комитет партии. В организациях крупнейшего промышленного центра, с двухсоттысячным населением, с двадцатью тысячами рабочих, верх берут «экономисты». Ленин предлагает послать в Харьков Цюрупу, и по дороге туда Александр Дмитриевич заезжает на несколько дней к матери в Херсон.
Непривычно тихо и пусто было в эти дни в родном доме. Мать встретила его осунувшаяся, она заметно сдала. Но, как всегда, проворно и сноровисто принялась за дело: испекла пирог, выставила на стол бог весть как добытое сало, розовое, в ладонь толщиной, напоила душистым вишневым взваром. И смотрела, смотрела на сына, сидя против него, подперев голову ладошкой, слушала его рассказы о житье-бытье, о скитаниях, а послушав, решилась и высказала заветное:
— Жил бы ты с нами, Саша! Одни мы с Аннушкой да Соней остались. Егор в Петербург уехал — учиться, Виктор опять в дальнем плавании. Коля с Левой так же, как ты. И не знаю даже, где, в каких краях теперь скрываются: не легальные… — Она посмотрела с надеждой, с тоской и тут же отвела глаза.
А сын по-прежнему молчал. Да и что мог он ей сказать? Разве может он жить там, где хочет, делать то, что хочет? Он — человек партии. И мать это знает и не ждет ответа: попросила просто, чтоб отвести Душу.
Она помолчала и, снова подняв глаза, спросила, как бы извиняясь и наперед зная ответ:
— Стало быть, навсегда выбрал долю? От души? По совести?
«От души… По совести…»
Куда только не заносила тебя работа! Но всюду было одно и то же: когда ты приезжал, мало кто даже слышал об «Искре», а уезжал — оставлял за собой опорные пункты «Искры»: в Уфе, в Харькове, в Херсоне, в Туле, на Тамбовщине…
«…Оставлял за собой…»
Не так-то просто было их, однако, за собой оставить. Только в Тамбовском охранном отделении скопилось, говорят, больше ста пятидесяти донесений из Херсона, Харькова, Перми, Симбирска, Тулы, — словом, из разных городов, но все об одном и том же: каждый день, прожитый «состоящим под негласным надзором полиции сыном губернского секретаря Александром Дмитриевичем Цюрупой», неизменно находит отражение на скрижалях жандармской истории. Ни один шаг его не остается без пристального внимания «слуг государя и отечества».
И вдруг — Цюрупа исчез.
Во все концы страны летят из Тамбова депеши — одна тревожнее другой. Объявляется розыск опасного революционера.
Но тщетно: как в воду канул.

Продолжение следует. Читать дальше.

Интендант революции. Часть 14

Со своей стороны Кудрявцев нашел в Цюрупе такого же отзывчивого, делового и решительного товарища. Суровый на вид и беспощадно принципиальный, этот юноша отличался чрезвычайным благородством и сердечностью в личных отношениях.
Летом тысяча восемьсот девяносто пятого года жандармы напали на след социал-демократической группы. У бывшего студента Александра Цюрупы «изъята переписка компрометирующего содержания»… Снова арест. И снова та же, уже знакомая по предыдущему аресту тюрьма.
После отсидки он переезжает из Херсона в Симбирск, где недавно открылось губернское статистическое бюро и есть вакансия для работника, знающего сельское хозяйство. Живет вместе с товарищами — коммуной. Работа земского статистика его интересует. С увлечением он обследует губернию и, хотя полиция всякий раз мешает поднадзорному статистику выезжать за пределы города, собирает богатый материал. Когда большая эта работа о жизни крестьян в губернии завершена и представлена по начальству, один из столпов общества, предводитель дворянства князь Оболенский, человек неглупый и дальновидный, высказывается по этому поводу прямо, без обиняков:
— Самое большое наше зло это статистика и статистики, с которыми мы не можем бороться.
В результате в департаменте полиции появляется еще одно донесение:
«Состоящий под негласным надзором сын губернского секретаря Цюрупа Александр Дмитриевич прибыл в конце декабря 1897 года в Уфимскую губернию и поселился в Уфе».
Да-а… Уфа… Общество ссыльных социал-демократов, людей молодых, решительных, рвущихся в дело. Сколько споров, сколько хлопот было вокруг первого марксистского кружка рабочих!..
Потом? Потом девяносто восьмой год — родилась партия, и он в ней с первого дня…
А домик?! Тот домик — закроешь глаза и видишь его: как раз на углу Бекетовской и Приютской. В нем жила Маша, тогда еще не Цюрупа, а Резанцева…
Потом ты встретил Ленина. Молодой, стремительный, сильный своей убежденностью, своим знанием, брат недавно казненного Александра Ульянова внезапно вошел в ваш кружок и надолго расшевелил всех — заставил больше думать, энергичнее действовать, всем, и тебе в том числе, задал работу.
Одиннадцатого декабря девятисотого года вышел первый номер «Искры». Надо было переправлять ее из-за границы и распространять среди рабочих. Надо было держать редакцию газеты в курсе всех дел, надо было, помимо организационной и пропагандистской работы, каждый день еще побеждать расстояние, чтоб казалось, не за тысячи верст, не в далеком Лейпциге, не в Мюнхене, а здесь, дома, в России, рядом с тобой — сегодня! — выходит твоя газета. И вот уже ты становишься агентом «Искры».

Продолжение следует. Читать дальше.

Интендант революции. Часть 13

Кудрявцев помогает Цюрупе поступить на работу— статистиком в губернскую санитарную управу. И теперь они вместе разъезжают по селам, хуторам, помещичьим экономиям — ведут статистические обследования сельскохозяйственных рабочих в Херсонской и Таврической губерниях. Их обязаны всюду пускать, им все объясняют даже те «дядьки», из которых обычно и слова не выдавишь; любой хлебороб, любой батрак, любой возница становится их откровенным собеседником или спутником на многотрудных стенных дорогах.
Особенно запомнилась Александру Дмитриевичу одна поездка на Каховский базар. Недаром называли это место главным невольничьим рынком России. Весной, перед началом полевых работ, со всей страны стекались сюда нужда и горе. В иные годы собиралось до сорока тысяч наймаков. Скинув рубахи, держа их за рукава, точно скованные, брели они бесконечной вереницей по центральной улице городка. Старались показать товар лицом: пыжились, разводили плечи, напрягали мускулы. А возле обочины, на крылечке трактира, на подоконниках постоялого двора теснились те, кто приехал нанимать работников. Придирчиво оглядывали и оценивали эти наниматели достоинства и недостатки «скакунов о двух ногах». Самые практичные покупщики шныряли в рядах и высматривали, у кого из пришлых наймаков котомка полегче или уже вовсе пустая.
До сих пор видится Александру Дмитриевичу лицо приезжего управляющего, молодцеватого, статного крепыша в новенькой венгерке, с охотничьим арапником за голенищем.
— Казимир Борисович! — обращается к ному другой, сосед его по столу в питейном заведении, тоже, видимо, управляющий крупным имением, — Зачем вы набираете столько хлопов? У вас же и жнейки и молотилки есть.
— «Жнейки, молотилки»? — добродушно усмехаясь, переспрашивает Казимир Борисович и пододвигает компаньону полуштоф. — Они же дорогие: не ровен час — сломаются… Машины беречь надо!
Молодой Цюрупа собрал немало интересных данных для книги Кудрявцева «Пришлые сельскохозяйственные рабочие на Николаевской ярмарке в м. Каховке, Таврической губернии, и санитарный надзор за ними в 1895 году». (Позднее эту работу вспомнит Ленин в своем «Развитии капитализма в России».)
Разумеется, социал-демократическое направление занятий Александра Цюрупы и его постоянное общение с «простыми» людьми вновь обратили на себя внимание власть предержащих. Крамольному статистику запрещено было даже входить в здание херсонской управы. Но он не унывает. С помощью Кудрявцева он продолжает заниматься самообразованием: основательно штудирует научные основы статистики, экономику, демографию. Начитанный, осведомленный в разных отраслях и добрый, учитель всегда подскажет, принесет нужную книгу, объяснит не понятное.

Продолжение следует. Читать дальше.

Интендант революции. Часть 12

Жерновами заворочались в дремотных мозгах обывателей тяжелые, крамольные мысли. Нет, видно, не так-то просто устроен свет и не все в нем так ладно, как хотелось бы, если просвещенные юноши, с обеспеченным благополучным будущим сами — по своей воле! — сытый и обильный стол, сладкий послеобеденный сон под сенью собственного благоприобретенного дома приносят в жертву какой-то призрачной свободе и совершенно невещественному, неощутимому «зову исторической необходимости».
Забурлили страсти в училище: попробуй уйми теперь этих студентов.
Но и «общество» — «порядочное общество» — испугалось еще больше.
И когда юный возмутитель спокойствия вышел из тюрьмы, его встретила стена — заговор отчуждения. Словно отверженный, он нигде не мог найти работу. (О возвращении в училище и речи быть не могло! Кто же станет терпеть в порядочном учебном заведении этакую заразу?!)
Пришлось перебиваться случайными заработками: хлебнуть и голодухи, и унижений, и бедности — той бедности, которая иной раз и богатыря делает бессильным, а умного — глупцом.
Преследуемый «порядочным» обществом, гонимый и изгоняемый, молодой Цюрупа, как ни в чем не бывало, каждый день появляется на улицах городка. И — странно, удивительно, а скорее всего, закономерно! — он спокоен, держится с достоинством. Поражает всех своей выдержкой, неожиданно уживающейся в нем рядом с добродушием и веселостью, с умением посмотреть на себя со стороны и если смешно, то посмеяться и над собой.
Да, этот юноша смело смотрел вперед и не боялся превратностей жизни.
«Пусть тюрьма, — думал он, — пусть каторга, пусть даже вы уничтожите меня! Но ведь от этого шар наш земной не перестанет вращаться… Да, лучше умереть, чем лишить себя счастья помогать ему двигаться… Крутись, крутись, шарик! Крутись на страх и на счастье! Крутись быстрей!»
Что было потом?
Продолжение возникших в тюрьме знакомств: гласный и негласный надзор полиции. Тяжелая работа на лесопилке. Знакомство и дружба с людьми, которые трудились, ей-ей, не меньше, чем ломовые лошади, и при этом сохраняли человеческий облик: всегда были способны прийти на помощь товарищу, отдать последнее, научить, оценить меткое словцо.
Но не только они учили Цюрупу. Случалось, что «разжалованный» студент помогал своим учителям разобраться в таких делах, которые оказывались им не по зубам. Он, как дважды два, объяснял им, почему они каждый день вырабатывают на восемь рублей, а получают полтинник, почему работать приходится по четырнадцать-пятнадцать часов и кому это на руку. Он твердо верил и товарищей своих убеждал, что так будет не вечно.
И вот уже в кружок на лесопилке заглядывают судостроители, портовики, студенты. Молодые люди рядятся в национальные костюмы, поют украинские песни, и полиция их не трогает: гулянка как гулянка.
И никому невдомек, что на окраине, в скромной хатке, еле видной из-за подсолнухов, собираются первые херсонские социал-демократы.
На одном из таких собраний Александр Цюрупа знакомится с губернским санитарным врачом Кудрявцевым. Тот всего лишь на семь лет старше, но у него уже есть «прошлое» — был народовольцем, «привлекался», стал убежденным марксистом.
Общая ненависть и общая любовь быстро сближают их. Кудрявцев увлекается статистикой. Взволнованно, с полемическим задором он убеждает товарища:
— Нет! Статистика — вовсе не удел сухарей и кабинетных сидельцев… Если Иван ушел из села на заработки, это — случай. И если Сидор ушел, это случай. Но если пятнадцать процентов Иванов и Сидоров — вчерашних крестьян — стали пролетариями, это — уже тенденция. И, вы сами понимаете, какая… А я знаю села, из которых двадцать — тридцать процентов трудоспособных мужиков ушли в город. Нет, что ни говорите, капитализм в России развивается на всех парах, рабочий класс растет, умнеет…

Продолжение следует. Читать дальше.

Интендант революции. Часть 11

…И вот он, Александр Дмитриевич Цюрупа, товарищ народного комиссара первого в мире социалистического государства, стоит двадцать шесть лет назад перед франтоватым жандармским следователем и с вызовом, с плохо скрытой досадой, хотя и односложно, хотя и сквозь зубы, но отвечает на вопросы.
— Имя?..
— Отчество?..
— Фамилия?..
— Вероисповедание?..
— Окончив начальную народную школу в Алешках, вы были определены в городское четырехклассное училище?..
— Угадали.
— Затем ваши батюшка и матушка решили оставить родной город и переехали в Херсон? Почему?
— В Алешках не было ни гимназии, ни реального училища.
— Та-ак… Вскоре после переезда в Херсон родитель ваш скончался. На какие средства существовала семья: пятеро ваших братьев и две сестры?
— Мать шила белье на заказ. Мы все помогали.
— Все?!
— Ну, не все. Больше мы, старшие, конечно.
И юноша уже не слышит следователя. Он видит перед собой мать. Вот она вернулась от заказчика — разрумянившаяся, свежая, только что с морозца. Но что с пей? Огорчена чем-то, причитает: «Вот жалость-то! Вот досада! Обронила в сугроб… Всю получку! Все двадцать пять копеек…» Наутро вместе с нею перелопатили, разрыли весь снег во дворе, но деньги все-таки отыскали… О чем он там бормочет, что спрашивает этот надоедливый следователь?
— Та-ак… — подправив усики, выкатив грудь, 30 жандарм умолкает, должно быть, для того, чтобы собеседник в полной мере ощутил его превосходство, и не спеша продолжает: — Если не ошибаюсь, пятнадцатого января тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года вы успешно сдали вступительные экзамены и были приняты в число слушателей херсонского сельскохозяйственного училища?
— Не ошибаетесь.
— И, если не ошибаюсь, показав себя по всем предметам весьма примерным учеником, вы, однако же, неизменно удостаивались тройки за успехи в законе божьем?
— Может быть, и так.
— Не помните? Но разве не в вашу ведомость отец Афанасий занес: «Постоянное выхождение из церкви во время богослужения». Или вот: «Уклонение от посещения богослужения». Не припоминаете? Запамятовали? Что ж, возможно… Рассеянность. Рассеянный молодой человек! Это бывает… Может быть, это и не вы даже, будучи в старших классах, познакомились с запрещенной литературой? Разумеется, вы не слышали о таких книгах: «Манифест Коммунистической партии» и «Капитал» господина Карла Маркса, «Политическая экономия» Милля с примечаниями господина Чернышевского?
— Нет, не слышал.
— Ну, разумеется! Это ведь не вам ученый господин Осадчий Тихон Иванович, сосланный сюда, к нам, за возмутительную деятельность в Центральной России, подарил «Капитал» с собственноручной надписью: «…задача гражданина и борца заключается в служении обездоленным и бесправным классам— рабочим и беднейшему крестьянству»? Ну-с? Что же вы молчите?
— Вам не нужны мои ответы на эти вопросы. Вы ведь не спрашиваете, а утверждаете.
— Значит, не желаете отвечать? Ну, разумеется! Это ж не вы в начале девяносто первого года организовали политический кружок?.. Одну из первых возмутительных организаций в Херсоне и в уезде… Не вы редактировали ученический журнал «Пробуждение»?.. Разумеется, разумеется! А мы-то сразу, между прочим, обратили внимание на то, что направление журнала вдруг резко переменилось. Вместо прежних невинных беллетристических упражнений учеников в нем появляются статьи тенденциозного, я бы даже сказал, преступного содержания, написанные вовсе не ученическим, а вполне выработанным слогом, изобличающим в авторе основательное знакомство с революционным движением и революционной литературой! Да, кстати, господин Цюрупа! Я, разумеется, понимаю, что вы забывчивый молодой человек, но не вспомните ли, кто написал вот это? Нет, нет, вот: «Вы ради удовлетворения своих прихотей ни перед чем не останавливаетесь. Ничто вас не в состоянии удержать от грабежа. Вы на трупах братьев строите для себя дворцы, у вас не станет поперек горла кусок хлеба, отнятый у забитого, бессильного перед вами труженика… Нет для вас пощады, нет и достойной кары». Не вспомнили?
— Первый раз вижу.
— Ну, разумеется! Я так и предполагал! «Нет для вас пощады…» Да-с… И разумеется, вам неведомо, кто создал у нас в городе библиотеку запрещенных изданий, кто раздает учащимся брошюры Энгельса, Плеханова, кто переправляет их из-за границы с помощью супруги господина Франко, ува-жаемого «писателя-демократа»?..
…Чумацкий шлях, отец Афанасий, жандармский следователь. Какие еще были у него в юности воспитатели?
Еще был прокурор, были судьи одесской палаты. Въедливый, дотошный товарищ прокурора, помнится, спросил его не без ехидства:
— Как мне известно, вы довольно успешно занимаетесь агрономией?
— Занимаюсь, — просто, словно и не подозревая никакого подвоха, ответил молодой подсудимый.
— И революционной деятельностью?
— Да, и революционной деятельностью.
— Каким же образом, студент Цюрупа, вы совмещаете то и другое?
— Очень просто. Мы считаем, что вначале нужно кончить с той общественной системой, которую вы поддерживаете. А уж затем займемся земледелием. И здесь знания агрономических наук очень будут нужны.
— Знания вам нужны?! Очень хорошо-с! Отправляйтесь-ка на полгодика в каторжную тюрьму, там и наберетесь полезных знаний…
В славном, богом спасаемом граде Херсоне, где все еще спало глубоким спом, где как будто бы ни одна сова мудрости еще не вылетала из головы ни одного мудреца, вдруг попеслась из уст в уста поразительная молва: раскрыта подпольная организация, арестовано несколько юношей, которые — страшно сказать! — против самого государя императора!.. И во главе их — студент местного сельскохозяйственного училища Александр Цюрупа!..

Продолжение следует. Читать дальше.

Интендант революции. Часть 10. Вторая глава.

Вторая глава
И опять дорога, та же самая: изматывающая, длинная, только станции — в обратном порядке.
Та же скованность, то же вынужденное безделье. Под стук колес то подумается о делах, ждущих тебя впереди, об Уфе, то вспомнится детство и представятся места, в которых родился и вырос…
Тихий, душный городок со странным названием — Алешки, затерявшийся в низовьях Днепра, отгороженный от мира песками, заросший абрикосами, сливой, черешней. Со всех концов влечет к себе городских мальчишек узенький переулок, ведущий к дому Ватиновых, где живет семья секретаря городской управы Дмитрия Павловича Цюрупы.
Но не сам Дмитрий Павлович, рослый, могучий потомок галицийских кузнецов, привлекает сюда мальчишек. И не жена его, Александра Николаевна, статная, дородная, в отличие от соседок, начитанная и довольно образованная женщина, хотя и вышедшая из семьи беглых крепостных графа Панина. Пет, конечно. Влечет мальчишек сюда то немаловажное обстоятельство, что здесь живет Сашко Цюрупа, старший сын секретаря, сорванец и затейник, какого во всем городе не сыщешь! Пятки потрескались, залубенели — хочешь, по стерне бегай, хочешь, по раскаленным солнцем каменным плитам редких здесь тротуаров. Весь в царапинах, ссадинах, выгоревшие вихры вразлет, кожа на носу лупится, не успевает нарастать. Что-что, а скучать с ним не станешь!
Позавчера собрал всю ватагу и повел на Конку: искупались, посидали в «чолны», перемахнули разом на тот берег, опять купались, пока не посинели, потом, согреваясь, носились и прыгали, «как Монти-гомы». Потом Сашко объявил: «Хлопцы! Кругом океан! Мы на необитаемом острове!» Засели с удильниками в камышах, наловили сазанчиков да окушков, развели костер, наелись ухи. Правда, не мешало бы посолить ее, да и ложками бы есть способнее, чем наскоро оструганными щеночками, но ведь зато — «на необитаемом острове».
Вчера всей компанией залегли в лесочке возле бахчи, дождались, когда Султан-Оборотень, превратившийся на сей раз в деда Панаса, прикорнет, опершись на кленовый дрючок, и — «За мной! На штурм Шипки!» — нахватали неподъемных арбузов и дынь, а потом лакомились ими в лесочке и зарывали корки, чтоб «следопыт не набрел». И хотя дома в огороде у каждого девать некуда и арбузов и дынь, все же с полной уверенностью можно сказать: таких сладких, таких душистых дубовок никто из хлопцев до сих пор не пробовал.
А однажды Сашко с друзьями отправился на древний чумацкий шлях. Идут мимо них обозы: телеги, фуры с мукой, с вяленой кефалью, с солью. Бредут гурты черкасских быков, отары овец, гарцуют всадники. Скрип колес, запах дегтя и конского нота, пение старого цыгана, пылюган аж до самого горизонта!
Куда, зачем идет и едет столько людей?.. И сколько же разного люда на свете!
Впервые большие серые глаза мальчика становятся задумчиво-грустными: и хочется туда, куда едут эти люди, и жалко их почему-то, и чуточку обидно оттого, что никто из них тебя не знает и никогда о тебе не вспомнит, и еще оттого, что кроме тебя на земле много-много людей, а кроме Алешек много-много других городов, в которых ты никогда не был и, быть может, так и не побываешь за всю свою жизнь.
И невольно вспоминается, как отец однажды, придя со службы, за обедом пожаловался матери:
— Сорок процентов крестьян нашего богом спасаемого уезда — безземельные и живут впроголодь от корки до корки.
«Безземельные… безземельные…» — повторял про себя Сашко запавшее в память слово, и вдруг так жалко, так жалко стало ему тех крестьян, которые живут впроголодь, п захотелось, чтоб у всех: и у крестьян и у других, неведомых ему людей, что идут мимо и скрываются где-то за пыльным шляхом, — у всех, у всех была бы земля, было бы вдоволь сладких арбузов н дынь.
— Пап, — грустно, с какой-то неизъяснимой надеждой спросил он. — Почему они безземельные?
— Потому что людей па свете много, а земли мало.
— Мало?! — удивился Сашко. — Земли мало?! Почему же тогда у пана Скадовского ее сколько хочешь?
— «Почему»! «Почему»! — передразнивая, усмехнулся отец и смущенно посмотрел на мать. — Ты вот лучше бы ел кашу. Вырастешь — узнаешь.
Да… «Узнаешь»… Когда это еще будет?
Но это время пришло. Он узнал.

Продолжение следует. Читать дальше.

Интендант революции Часть 9

— Миллиард двести миллионов пудов, — не задумываясь, назвал Цюрупа хорошо известную ему цифру.
— Вот именно! — продолжал Ленин. — Это, как вы понимаете, и есть то количество, которое необходимо для нормальной жизни страны и которое мы должны заготавливать.
— Заготавливать, почти не имея денег, — произнес Цюрупа, — столько хлеба, сколько помещики и крестьяне поставляли на рынок?.. Это невозможно.
— Безусловно, — согласился Ленин. — Этого уровня на первых порах нам не достичь.
— Хотя бы половину! — вздохнул Цюрупа. — Хотя бы шестьсот миллионов пудов в первый год!..
— Дай бог, триста! — возразил Ленин. Он остановился, сел на свое место и добавил спокойно, без тени пафоса: — Если мы этого не добьемся, гибель революции, как вы понимаете, неизбежна.
— Миллиард двести миллионов и триста миллионов… — вслух прикинул Цюрупа. — А едоки те же.
— Едоки те же, аппетит разный! — подхватил Ленин. — Вы понимаете, о чем я говорю?
— Не очень. Аппетит у всех, Владимир Ильич, отличный. Особенно теперь! Никто не жалуется.
— Хлеба у нас нет! — рука Ленина жестоко рубанула воздух, так, что листки бумаги, лежавшие на столе, зашелестели. — Посадите буржуазию на восьмушку, а пролетариату дайте хлеб.
— Что же это, Владимир Ильич? Классовый паек?
— Гм… Может быть… Может быть! Называйте как хотите — я твердо знаю одно: рабочим должен отпускаться полный продовольственный паек, а прочим классам населения, особенно нетрудящимся, паек уменьшается и доводится, в случае необходимости, до нуля. Как вы сказали? «Классовый паек»? Очень верно! Да, это политика, это, если хотите, наша продовольственная программа. И вам, хотите вы или не хотите, придется проводить ее в жизнь.
— Но… мало ли кроме меня подходящих, преданных делу людей?
— Преданных много, знающих, умелых — единицы. Большевики-специалисты на вес золота. Плохо, плохо подготовились мы к захвату власти. Военные есть. Дипломаты есть. А вот дельных хозяйственников… — он огорченно развел руками. — Трезвоним, трезвоним: «Экономика — основа!» А на деле?.. Ну, хорошо! — и, резко оборвав себя, он в упор глянул на Цюрупу, нахмурился, насупился отчужденно, сурово, точно вдруг пораженный внезапной догадкой. — Погодите, погодите!.. А может быть, вы просто боитесь оказаться на одном фонарном столбе с Лениным?..
Это был уже удар наповал! Как теперь отказываться? Любое возражение он расценит как трусость. Цюрупа протестующе поднялся и укоризненно воскликнул:
— Владимир Ильич! Как вы можете?!
— А что? Ничего особенного: время тревожное, вы почтенный отец семейства… Мало ли нынче «преданных», которые предпочитают пока сидеть по углам, выжидать, как-то оно еще будет, чья возьмет?..
— Владимир Ильич!..
— Дело житейское и вполне объяснимое: назначение в Совнарком не сулит ни привилегий, ни дивидендов. Почва под ногами зыбкая: что ни день — заговоры, покушения…
— Обидно слышать…
— Обидно? Ну, извините. Сколько же вам понадобится дней, чтобы съездить домой и закончить свои дела?
— Владимир Ильич! Ну пошлите меня па фронт! Ну, не знаю, куда угодно — на любую, на самую трудную, самую опасную работу, — только не в Наркомпрод!
— На самую трудную, самую опасную?.. Труднее, опаснее этой сейчас нет. И вы это знаете, прекрасно знаете! И давайте не скрывать от себя, товарищ Цюрупа, что трудная, очень трудная и опасная эта работа лавров вам не принесет никаких, ведь люди привыкли принимать кусок хлеба как нечто само собой разумеющееся, как должное, и любой ваш успех не будет, никогда не будет по-настоящему замечен и до конца оценен. А в то же время малейший промах, и все шишки — на вас, всех собак — на вас! Но есть хорошее русское слово «надо». Сейчас вы нужны партии именно на этой работе. И кроме вас, некому за нее взяться. Так что ответьте мне, пожалуйста, на мой вопрос: сколько вам понадобится дней, чтобы съездить домой и закончить свои дела?
— Ну… туда — дней десять, там — хотя бы недельку, и оттуда… Вернусь не раньше чем к Новому году, Владимир Ильич.
— К Новому году?! Сегодня двадцать восьмое ноября. Та-ак… Двадцатого декабря вы должны приступить к работе.
— Владимир Ильич! У меня же нет аэроплана!
— Завтра заседание Совета Народных Комиссаров. Приходите непременно. Свердлов и я «окажем вам протекцию», — он иронически подчеркнул три последние слова. — В ЦК, надеюсь, вашу кандидатуру утвердят. И… Словом, будем ждать вас к двадцатому. Всего хорошего! До свидания!

Продолжение следует. Читать дальше.

Интендант революции Часть 8

Цюрупа открыл дверь и несмело шагнул в соседнюю комнату, но это еще не был служебный кабинет Ленина — это была следующая, тоже большая и наполовину пустая комната, должно быть, канцелярия Совнаркома: здесь стояли три стола, столик с пишущей машинкой, два шкафа, несколько стульев да наскоро сколоченная вешалка у входа в кабинет.
В комнате было довольно прохладно, но раз есть вешалка… Александр Дмитриевич повесил на нее бекешу и папаху, причесался, откашлялся и постучал в дверь.
— Да, да! — ответили из-за двери. — Войдите.
Председатель Совнаркома показался Александру
Дмитриевичу незнакомым, каким-то совсем не таким, каким он себе его представлял. Цюрупа растерянно остановился в дверях: что такое?! Или это не он? Но ведь прошло немало времени…
Между тем коренастый плотный человек поднялся из-за стола, пошел навстречу, улыбнулся — и сразу возле глаз его, по углам, затеплились лапки-морщинки от располагающего, одному Ленину свойственного, прищура.
Он! Только борода сбрита в подполье и еще не успела отрасти. Но рука все такая же сильная. Александр Дмитриевич вспомнил рассказы товарищей о том, что Ленин отлично плавает, метко стреляет, неутомим в работе.
— Мария Петровна жива-здорова? — спросил Владимир Ильич, усаживая Цюрупу. — А дети? Сколько их у вас теперь? Уфимцы говорили мне, будто вы нынче — почтенный отец семейства… — Спрашивал он с тем обычным товарищеским радушием, которое было свойственно ему не только в личных, но и деловых отношениях. Правый глаз был у него прищурен, левый сосредоточенно всматривался в собеседника. — Где дети учатся? Не помешали последние события их школьным занятиям?
Александр Дмитриевич смущенно, пожалуй, даже чуть виновато кашлянул.
— Детей у нас пятеро: старший, Дмитрий, уже в восьмом классе, а младшему, Волику, пяти еще нет. В общем, все хорошо, Владимир Ильич. — Цюрупа посмотрел на своего собеседника так, точно хотел сказать: «Я ценю вашу чуткость, но так же, как и вы, понимаю, что сейчас не время для разговоров о здоровье жены».
Ленин поймал этот взгляд, едва заметно кивнул и сразу, без перехода, с места в карьер объявил:
— Мы хотим назначить вас товарищем народного комиссара продовольствия.
— Продовольствия?.. — недоверчиво переспросил Цюрупа и с удивлением посмотрел на Ленина.
Ленин утвердительно кивнул.
Александр Дмитриевич ожидал чего угодно, только не этого. Только не Комиссариат продовольствия!
Он испуганно оглянулся, точно взывая о помощи, но сразу же понял, что делать нечего. В самом деле, что ему оставалось?! Категорически протестовать? Просить другую работу?
Не тот человек перед ним: чем яростнее будешь возражать, тем убедительнее он опрокинет твои доводы — прижмет к стенке. Но…Нет! Нет! Нет! Ни за что! Куда угодно, только не в Комиссариат продовольствия!
Он пустился на хитрость:
— Владимир Ильич! Я же никогда не состоял на государственной службе!
— И я не состоял.
— Мне ехать надо… — растерянно произнес Александр Дмитриевич, но тут же спохватился, что слова эти далеко не самые уместные в данных обстоятельствах, и оттого заволновался еще больше.
— Куда ехать? — улыбнулся Ленин и жестом усадил его в кресло у стола.
— Домой, в Уфу, — все так же смущенно продолжал Цюрупа.
— А вам известно, друг мой, что не далее как месяц и три дня назад партия большевиков совершила пролетарскую революцию? И, если мне не изменяет память, вы состоите членом этой партии, а стало быть, подчиняетесь ее партийной дисциплине?
— Да нет… Я не в том смысле… — Александр Дмитриевич встал и, поискав, куда девать руки, ухватился за спинку кресла, обтянутую чехлом. — Я… Ведь сидя здесь, у вас, в Петрограде, хлеба революции не добудешь.
— Гм… — промолвил Ленин и нахмурился, словно ему вдруг напомнили о самом тяжелом. — «Хлеб революции…» — задумчиво повторил он и заходил по кабинету.
«Вон как изменился при одном упоминании о хлебе, — сочувственно размышлял тем временем Цюрупа. — Еще бы! Это вам не переговоры с иностранными министрами: там, самое худшее, перехитрят тебя, — и не бой с «контрой»: самое худшее — убьют… «Хлеб революции» — верно спаяно: не «для революции», а именно ее — революции! — хлеб. Оторви одно от другого, и… Недаром в каком-то языке, говорят, слово «хлеб» означает «жизнь».
Ленин остановился прямо против Цюрупы и сказал ему:
— Послушайте, Александр Дмитриевич! — он коснулся ладонью борта его пиджака. — Сколько хлеба вы могли бы там добыть, у себя в Уфе?
— Пудов, ну… — Цюрупа запнулся, прикидывая: конечно, в губернии можно собрать миллионов тридцать. А вдруг сорвется?.. Наобещаешь и не выполнишь… Лучше пообещать меньше, а привезти больше. — Двадцать пять миллионов, Владимир Ильич! За эту цифру я, пожалуй, мог бы ручаться.
— Двадцать пять миллионов! — повторил Ленин. — Это, конечно, неплохо, очень неплохо. Но… — и он опять заходил из угла в угол. — Вы, безусловно, знаете, сколько хлеба поступало ежегодно на внутренний рынок России?

 

Интендант революции Часть 7

Вход в здание Смольного института благородных девиц был открыт для всех. Судя по всему, жизнь там била ключом. Это чувствовалось еще издали: у ограды по обе стороны въезда уже успела образоваться извозчичья и автомобильная биржа. Экипажи то и дело подъезжали и уезжали. И странно было видеть, как из лакированных саней и шикарных, сверкающих никелем «бенцев» выпрыгивали озабоченные небритые люди в солдатских шинелях, в кожанках и бушлатах, перетянутых пулеметными лентами.
Цюрупа расплатился со своим возницей и зашагал по двору. У главного входа его встретили мрачные жерла небольших орудий, в вестибюле — часовой:
— Нельзя без пропуска. Сначала надо в комнату номер семь.
Комната номер семь была видна издали по длинной очереди, протянувшейся вдоль коридора первого этажа. Не в пример хвостам, в которых люди стояли за продуктами и были объединены общностью цели, в этой очереди — одни пришли, чтобы добыть разрешение на вывоз продуктов, другие — выяснить всякого рода недоразумения с обысками, были здесь и такие, которых терзало любопытство, и приплелись они, должно быть, издалека, чтобы посмотреть, как живут, что поделывают и что намерены делать загадочные большевики. «Побывать в Питере и не взглянуть на Смольный?!» — вероятно, это стало поговоркой у простодушных провинциалов.
— Скажите, пожалуйста, товарищ, — с трудом выжав из себя последнее слово, обращался бобровый воротник к важничающему подростку в обмотках, — где тут комната сорок три?
А тем временем сидевший за столом подтянутый, статный дежурный, почти не задумываясь, чиркал на клочках бумаги свою подпись и охотно выдавал входные билетики с обозначением номера комнаты, где посетителям предстояло получить полное удовлетворение и ответы на любые вопросы. Комнат этих в Смольном было, наверно, столько же, сколько нужд и страстей человеческих!
Как только дежурный успевал управляться со своим делом? Не может же быть, чтобы он так, наугад, наобум, шлепал обозначения комнат на пропусках.
— Вам куда, гражданин?
Цюрупа протянул телеграмму-вызов.
И сейчас же — не успел он, что называется, глазом моргнуть — в руке у него оказалась бумажечка с размашистой, лоснящейся закорючкой и обозначением: «Комната № 86».
А проворный молодой человек привстал и чуть любезнее, чем всем остальным, сказал:
— Нет, нет, не туда, товарищ! На второй этаж, пожалуйста… По лестнице… На второй.
И вот наконец приемная Ленина — большая комната, разгороженная двумя деревянными диванами на две неравные части. В просвете между диванами — небольшой белый столик. За ним — миловидная женщина средних лет в батистовой блузке и пальто внакидку. Спрашивает у посетителей: кто, зачем, откуда? И только потом приглашает войти за линию диванов. Это и есть собственно приемная — простой стол с чернильницей, еще диван, несколько венских стульев.

Продолжение следует. Читать дальше.

Интендант революции Часть 6

Да, — Ленин слегка наклонил голову, как бы оценивая сказанное, — это наш товарищ, целиком наш. Я познакомился с ним, кажется, в девятьсот первом… Нет, в девятисотом году. Надя должна была дожить свой срок ссылки в Уфе, и мы прямо из Шушенского приехали туда. — Он мечтательно улыбнулся, припоминая что-то далекое и невозвратимое, тягостное и вместе с тем милое, и задумался так, словно рядом никого не было, но тут же, спохватившись, чуть виновато заметил: — Да-да… Так вот о Цюрупе. Это убежденный, горячий революционер, еще искровской закалки. Скромнейший человек. Не оратор, не писатель, но прекрасный организатор. Практик, труженик… Пока некоторые — да что некоторые, — многие наши товарищи на местах после Февраля митинговали и дискутировали, он там, в своей Уфе, копил и копил для революции хлеб. И сразу же после двадцать пятого октября, когда с продовольствием у нас в Питере стало невмоготу, двинул весь этот накопленный хлеб к нам сюда. Может быть, даже наверняка, это помогло нам одолеть Керенского.
— Все это очень хорошо, — вздохнул Яков Михайлович. — Но одно дело — губерния, а другое — государственные масштабы.
— Цюрупа, я убежден, отлично понимает смысл п значение того дела, которому себя отдает. Он агроном по образованию, полжизни провел в деревне — знает ее лучше нас с вами. Для Компрода это сейчас едва ли не самое главное.
— Самое главное для народного комиссара, извините меня за пропись, быть политиком.
— Думаю, и этого в нем достаточно. В самые трудные времена не колебался, не юлил, а неизменно стоял на большевистских позициях. От Февраля к Октябрю он — председатель губернского комитета партии. Избран председателем городской думы — в Уфе. Спокоен, уравновешен. Огромная воля. Ясная голова. Прост, умеет ладить с людьми и в то же время гнуть свое.
— И все-таки, — вздохнул Яков Михайлович, — так сразу из губернии в наркомы? В министры?!
— Яков Михайлович! — засмеялся Ленин и погрозил пальцем. — Не успел стать президентом, как уже… — Он склонился к Свердлову и, оглянувшись по сторонам, зашептал: — Признаюсь вам по секрету, я тоже до сих пор никогда не был премьер-министром. — И, снова сделавшись серьезным, внезапно закончил: — Кроме того, я и не предлагаю Цюрупу сразу в наркомы… — И тут же сам себя перебил: — И все же в Наркомпроде нужен человек, па которого мы могли бы полностью положиться, особенно теперь…
— Да, — согласился Свердлов. — Заключение мира с Германией потребует от нас всех сил, предельного напряжения. Я предвижу осложнения даже в ЦК.
— Вот именно, — Ленин помрачнел, глубокие суровые складки упрямо сошлись у него на лбу. — Давайте для начала попробуем Цюрупу в роли товарища наркома. Не возражаете?
Свердлов молча кивнул головой.
Вокзал в Петрограде, казалось, нарочно, наперекор всему и всем, ничем не напоминал о недавних днях революционной борьбы. Все было здесь на своих местах, все привычно и подчеркнуто обыденно — и носильщики в белых грязноватых фартуках, шеренгой встречавшие поезд, и буфет, и «комната для хранения», куда так же, как всегда, можно было сдать багаж.
И так же, как «в доброе старое время», первый, кто встречал приезжающих при выходе из вокзала, был бронзовый городовой всея Руси — царь  Александр Третий.
Но едва лишь Цюрупа сделал несколько шагов по площади, в глаза ему бросилось красное полотнище, натянутое поперек Невского проспекта:
«Вся власть — Учредительному собранию!»
Под ним гудела толпа. Опять толпа! И здесь люди собираются толпами при каждом удобном случае… И здесь давка, ругань, выкрики.
Он подошел ближе и услышал:
— Погодите!
— Вот придет Каледин!
— Каледин вам покажет!
— Фонарей не хватит на всех!
— Долой совдепию!
— Долой Совет Народных Комиссаров!
Сейчас только Александр Дмитриевич обратил внимание на то, что в этой странной толпе демонстрантов пестрят чиновничьи фуражки, шинели юнкеров, бобровые воротники, каракулевые папахи, дамские шляпки с модными вишенками, — словом, все атрибуты «приличной» публики.
И тут же, стараясь перекричать друг друга, взад и вперед носились мальчишки-газетчики:
— Финляндский сейм утвердил закон о независимости!
— Вооруженное восстание казаков в Оренбурге!
— Центральная рада отказалась пропустить советские войска на Дон!
— Открытие четвертого съезда социалистов-революционеров!
— Отъезд в Брест-Литовск советской делегации для возобновления мирных переговоров!
Нестройный гомон мальчишечьих голосов перекрыли хлопки недалеких ружейных выстрелов…
Цюрупа двинулся дальше по улице. Потом подозвал извозчика.
Навстречу попадались люди на костылях, с пустыми рукавами потертых шинелей. На заборах, на стенах домов, на трамвайных мачтах, в пустых витринах красовались сотни самых разнообразных объявлений:
«Вашу судьбу вы узнаете, прислав свой адрес и марку для ответа, по адресу…»
«На днях выйдет в свет № 1-й «Журнала для мужчин». В журнале помещается все интересующее каждого мужчину…»
«Доктор Волпян — специалист-венеролог. Лечение препаратом «606»…»
«Секретные болезни навсегда излечиваю с гарантией…»

Продолжение следует. Читать дальше.