Интендант революции Глава 1

 Первая глава.


В какую дверь теплушки ни выгляни — степь да степь, холмистая, запорошенная снегом равнина по обе стороны железнодорожного полотна. Далеко-далеко — по самому горизонту трусит, обновляя санный путь, лошадка, запряженная в розвальни. И, должно быть, жалким, беспомощным кажется одинокому вознице поезд, натужно старающийся одолеть эту невозмутимо белую пустыню, лишь кое-где вспоротую упрямыми гребнями пахоты.
Ползет и ползет поезд, трусит и трусит лошадка.
И чудится, будто и лошадка, и скирды соломы, разбросанные там и тут, да и сам поезд вмерзли в залитую солнцем бесконечность и не будет — никогда не будет! — конца этой утомительной дорожной страде.
Рослый, худощавый человек в поношенной бекеше отошел от дверного проема, смахнул угольные пылинки с крупного обветренного лица, сдвинул большие, круто изогнутые брови, присел в углу на нижние нары, потом прилег и невольно прислушался к тому, что говорили пассажиры, теснившиеся вокруг печурки посреди вагона.
Это были все те же, надоевшие ему па пять дне» пути разговоры случайных попутчиков.
— А почем там сало-то? — опять интересовался один из них.
— Сало? А шут его знает, — отвечал другой. — Не видал ни разу, врать не стану. Фунт хлеба — рубль!
— Ржаного?!
— А то еще какого? А вы почем пшеницу брали?
— Тридцать рублей пуд.
— Ух ты! Шесть твердых цен!
— Еще хорошо, что деньги берут, а то, бывает, подавай им ситец да керосин, а об деньгах и слышать не желают — хоть ты что!
— Да-а… А у нас, в Туркестане, люди уже друг дружку есть стали. Стариков убивают, которые работать не могут, детишек…
— Будет врать-то!
— Чего врать?! Сам видел! Вот те крест!
— А у нас, в Енисейской губернии, склады от хлеба ломятся. В одном Минусинском уезде, слышь, мильен двести тысяч пудов наготовлено!
— За морем телушка — полушка…
— Чугунки нету, лошадей за войну всех, какие посправнее, подгребли… Вот и лежит хлеб. А вывезти не па чем.
— В Томской губернии то же самое, говорят. И в Канске. И в Акмоле. Хлеба — завались. Самогонку из него варят почем зря!
— Вот те и свобода — самогонку из хлеба гнать! Одно слово — переворот!
— А ты бы помалкивал. В политику мы не мешаемся. Наше дело маленькое. Купить да продать…
— А хорошо бы сейчас, братцы, бутылочку первачка!
— Да уж хоть бы денатурочки! Говорят, очень от ревматизма помогает. Ха-ха-ха!..
— Гы-гы-гы!..
— Хи-хи-хи…
Александр Дмитриевич Цюрупа — так звали человека в бекеше — закрыл глаза. Но сколько можно спать?! Отоспался ведь он за дорогу и за прошлые месяцы, да и впрок. Нет уж, лучше постоять у двери, поглядеть на низкое зимнее небо, на снежную степь. Даже они менее унылы и однообразны, чем разговоры у печки.
А над снегами тем временем взмыл дымок, другой, третий. В пологом провале открылись унылые серые избы, крытые соломой, стога но задворкам, мальчишки с салазками на свинцово-сизой глади застывшей реки. Сеченая-пересеченная, видавшая и Стеньку, и Пугача, и усмирительные походы Суворова, — такая же, как сто, да и тысячу лет назад, тянулась вдоль дороги вереницей покосившихся хибарок большая деревня.
Колеса вагона прогромыхали по мосту, застучали но стрелкам и наконец затихли. Посыпались с крыши мешочники:
— Какая станция?
— Далеко до Рязани?
— Кипяточку бы!
— А шампанского не хочешь?
— Стон! Куды прешь?
— Осади! Осади, говорят!
От станционных тополей, сквозь шеренгу черных милицейских шинелей пытались пробиться к поезду люди с мешками, узлами, чемоданами, бидонами.
Александр Дмитриевич поплотнее запахнул бекешу и, захватив чайник, спустился по стремянке, перешел через пути и поднялся на перрон. — Ваш документ, гражданин-товарищ?!
— Пожалуйста. Где водички добыть?
— Во-он колонка. Ежели не застыла только. Проходите, проходите: ничего интересного тут нету.
— Как это нету? — остановился Цюрупа. — Оч-чень интересно! Кто это вас надоумил? Да вы что?! Потрошители вы или милиция?! Что вы делаете, «гра-ждане-товарищи»?! Что делаете?
Но милиционеры не обращали на него никакого внимания. Каждого, кто хотел пройти на перрон, они заставляли раскрыть свой багаж и вынимали из мешков и чемоданов бережно увязанные в бумагу свертки, пакеты, мешочки с мукой, баночки с медом и складывали все это на платформу грузовой тележки, стоявшей рядом.

— Еще раз повторяю, — внушительно басил приземистый плотный милиционер, с окладистой рыжеватой бородой-лопатой. — Разрешается провоз съестного не больше трех фунтов па человека. Все, что сверх трех фунтов, подлежит немедленному изъятию. Распоряжение продовольственной управы. Грамотные? Читайте!
 
 

Добавить комментарий