Интендант революции Часть 3

В это время аппарат зазвенел и из него поползла лента с бесконечными точками и тире.
— Воинский — с фронта, — сообщил начальнику телеграфист. — Через полчаса будет.
— Опять! — с досадой произнес тот и заторопился. — Все, граждане! Разговоры окончены. — Он запер ящики стола, протиснулся сквозь недовольно гудевшую толпу и пошел к двери.
Александр Дмитриевич, решив, что начальник торопится встретить эшелон, последовал за ним. По тот первым делом отправился в билетную кассу и, приоткрыв дверь, крикнул кассиру:
— Воинский!
Кованое оконце тотчас же затворилось. А начальник, прошептав что-то машинисту и кондукторам, собравшимся на перроне, двинулся совсем не в ту сторону, куда ему бы следовало идти.
— Куда же вы? — спросил его Цюрупа.
— Как куда? Наутек. У меня, как-никак, жена, сынишка. — И, улыбнувшись, начальник доверительно сообщил: — В соседней деревне отсиживаются.
— Отсиживаются?
— Ну как же! На Украине солдаты не нашли начальника станции, так дочь его шестилетнюю избили… До смерти… Так что, милостивый государь, единственное, что мог для вас сделать, я сделал — дал паровоз вашему поезду. Забирайте свою протеже и бегите, пока воинский не прибыл. Адье!
«Протеже» сидела на лавочке у перронной изгороди и, против ожидания, выглядела спокойной.
— Пойдемте, — позвал ее Цюрупа. — Сейчас отправление.
Но она покачала головой и отвернулась.
— Идемте! Место я вам найду в нашем вагоне… Вам же ехать надо.
— Куда? — Она посмотрела мимо него, мимо платформы и состава, облепленного темно-серой копошащейся массой людей.
— Доберетесь до Москвы, а там и до Питера, — попытался он утешить ее. — Что ж делать?..
Залязгали буфера, поезд подался назад, потом вперед и медленно тронулся.
— Идемте же!
— Куда?
— Как куда? Ничего вы здесь у них не высидите…
Она снова покачала головой.
Александр Дмитриевич увидел свой вагон, проплывавший мимо.
— Едемте! Последний раз говорю… — Он побежал через пути, догнал медленно двигавшуюся лесенку, поймал протянутые руки и оглянулся.
Женщина поднялась со скамеечки и двинулась к поезду: ну, вот и хорошо, давно бы так.
— Скорее же! Скорее!
Она приблизилась к поезду и остановилась, словно в нерешительности.
«Ту-туу!» — хрипловатым тенорком, с присвистом загудел паровоз. Толпа на перроне заволновалась и скрыла происходящее от Александра Дмитриевича. И сразу же на крыше завопили мешочники и те. что стояли у двери вагона:
— Сорвалась!
— Упала!
— Да нет: сама! Сама бросилась!
— Право слово, сама!
Цюрупа рванулся к двери, но его удержали. И хорошо! Что бы он мог теперь сделать?

А поезд, не задерживаясь, набирал и набирал ход. Вагоны снова застучали на стыках, утонули в снегу излучины путей, потом составы, сгрудившиеся на станции, верхушки тополей, кирпичный кубик элеватора, водокачка, похожая на шахматную ладью…
 
 

Интендант революции Глава 1 Часть 2

На тележке между тем уже выросла целая гора пакетов и свертков. На вершине ее соблазнительно поблескивало колечко колбасы.
В эту минуту к одному из красногвардейцев, помогавших милиционерам, пробилась худенькая, рано увядшая женщина с мешком, перетянутым надвое и перекинутым через плечо.
— Как же мне быть? — умоляюще глядя на человека с ружьем большими детски-доверчивыми глазами, спросила она. — У меня два пуда муки…
— Не слыхала, что ли? Приказ! — отрубил он. И, опустив глаза, принялся сосредоточенно расправлять красную повязку на замасленном рукаве своего старого «семисезонного» пальто.
— Я из Питера ведь, — заторопилась женщина, обеими руками обняв мешок. — Специально за тем и ехала: говорили, в Пензенской губернии хлеб дешевый. Шуба от мужа осталась — хорошая шуба! Муж у меня убитый, еще в позапрошлом году, под Перемышлем. А детей — трое.
— Все вы так: «муж убит, дети», — проворчал, подойдя к ним, бородатый милиционер.
— Да нет же! Не обманываю вас… Честное слово! — уже сквозь слезы умоляла женщина. — Не спекулянтка я! Двенадцать верст пешком шла! По степи!.. По снегу. Ничего же у нас в Питере не достать! Дети голодают!
—И здесь так же будет — допусти вас только! — Милиционер повернулся к Цюрупе, ища у него поддержки. — Все по-вывезут! Дай только волю! — И мешок с плеча женщины в один мах перелетел на тележку.
Александру Дмитриевичу показалось, что все это видится ему во сие, и первым его побуждением было — протереть глаза. Но нет, это был не сон: вокруг стояли вполне реальные, живые люди, с давно не бритыми лицами, пар от их дыхания клубился в воздухе, до их шершавых шинелей можно было дотронуться.
— Позвольте! — опомнившись, взволнованно обратился он к милиционеру. — Я работаю в продовольственной управе!.. О каком распоряжении вы толкуете?!
— Некогда мне всякому объяснять! Сами должны понимать! — отстранил его милиционер.
— Нет такого закона! — гневно воскликнул Александр Дмитриевич.
— У вас нету, а у нас есть.
— Как же я в Питер без хлеба вернусь? Не могу ведь я без хлеба… — стонала между тем женщина, ухватив за рукав шинели бородача. — Не могу! Не могу-у-у…
— Да что же это такое?! Сил нет смотреть!.. — взорвался Цюрупа. — Отдайте ей мешок! Сейчас же! Слышите?
— Проходите, гражданин-товарищ! Проходите! Не ввязывайтесь! — миролюбиво басил бородач.
«Не ввязывайтесь! — с горечью подумал Александр Дмитриевич. — И действительно, куда мне одному против них, против всех? Задержат, поволокут, а поезд тем временем — поминай как звали…» Но вопреки всему, что пронеслось в этот миг у него в голове, он шагнул к тележке и схватился за мешок.
— Отойдить! — рванул его за рукав бородач.
— Да как же так можно?! Как можно не понимать чужого горя? Жандармам в нору так поступать!
— А за оскорбление при исполнении знаешь что бывает?
— Вы!.. Вы!.. — задохнулся Александр Дмитриевич, опять вцепившись в мешок. — Держиморда вы этакий!
— Что-о?! — взревел бородач, — Савостьянов! А ну-ка, проводи к начальству.
— К начальству?.. Что ж? Хорошо. Оч-чень хорошо! Пошли к начальству!
И, с трудом пробившись сквозь толпу, шагая впереди милиционера, Цюрупа вбежал в кабинет начальника станции, где за столом, окруженный «просителями», сидел упитанный молодой человек в путейской форме.
Цюрупа протянул ему свой мандат. —Так, — бесстрастно вздохнул путеец, даже не взглянув на пришедшего, и рассеянно пробежал глазами но строчкам: — «…председатель Уфимской продовольственной управы… на Всероссийский съезд…» Ничем не могу помочь. Нет у меня паровозов. Нет! Вы понимаете?
— Да я не о паровозах, — произнес Александр Дмитриевич и взглядом указал на своего конвоира
— Что такое? В чем дело?
Сбиваясь и едва переводя дыхание, Цюрупа рассказал про женщину и про ее беду.
— А-а, — разочарованно протянул начальник и кивнул милиционеру. — Ступайте.
— Велите вернуть ей муку, — напомнил Александр Дмитриевич. Он пришел в себя, и в голосе его зазвучали привычно спокойные требовательные ноты.
— Не могу я дать такое распоряжение. И не отдам. Как же так: ей вернуть, а ему? Ему? Ему? — Начальник указал на людей, осаждавших стол. — Неужели вам, продовольственнику, надо это объяснять?
— Я понимаю, — еще спокойнее согласился Цюрупа. — Вы правы —продовольственное положение… Специальный приказ местной управы… Но мне кажется, что при любых обстоятельствах человек может… больше того, обязан оставаться человеком. — И он посмотрел прямо в глаза собеседнику.
— Э-э, дорогой мой!.. — протянул с привычной фамильярностью начальник станции и, отодвинув от себя его мандат, утомленно вздохнул. — Пустяками заниматься изволите, пустяками! — И, уже встав и разведя руками, добавил: — Ни-че-го не могу сделать. И никто не может. Голод! Понимаете, что это значит? Чего тут только не натерпишься, возле этого вот трескучего идола… — И он указал на телеграфный аппарат, установленный на соседнем столе, у окна. — Знаете, что произошло несколько дней назад в Москве, на Казанском вокзале? Там солдаты убили машиниста маневрового паровоза: отказался, видите ли, везти! Среди бела дня! И такие же случаи самосудов имели место в Харькове, в Костроме, Бузулуке, Бугульме!.. Поезда переполнены сверх всякой возможности. Подвижной состав приведен в полную негодность. Ни о каком расписании не может быть и речи… А вы тут толкуете о мешке муки…

 

Интендант революции Глава 1

 Первая глава.


В какую дверь теплушки ни выгляни — степь да степь, холмистая, запорошенная снегом равнина по обе стороны железнодорожного полотна. Далеко-далеко — по самому горизонту трусит, обновляя санный путь, лошадка, запряженная в розвальни. И, должно быть, жалким, беспомощным кажется одинокому вознице поезд, натужно старающийся одолеть эту невозмутимо белую пустыню, лишь кое-где вспоротую упрямыми гребнями пахоты.
Ползет и ползет поезд, трусит и трусит лошадка.
И чудится, будто и лошадка, и скирды соломы, разбросанные там и тут, да и сам поезд вмерзли в залитую солнцем бесконечность и не будет — никогда не будет! — конца этой утомительной дорожной страде.
Рослый, худощавый человек в поношенной бекеше отошел от дверного проема, смахнул угольные пылинки с крупного обветренного лица, сдвинул большие, круто изогнутые брови, присел в углу на нижние нары, потом прилег и невольно прислушался к тому, что говорили пассажиры, теснившиеся вокруг печурки посреди вагона.
Это были все те же, надоевшие ему па пять дне» пути разговоры случайных попутчиков.
— А почем там сало-то? — опять интересовался один из них.
— Сало? А шут его знает, — отвечал другой. — Не видал ни разу, врать не стану. Фунт хлеба — рубль!
— Ржаного?!
— А то еще какого? А вы почем пшеницу брали?
— Тридцать рублей пуд.
— Ух ты! Шесть твердых цен!
— Еще хорошо, что деньги берут, а то, бывает, подавай им ситец да керосин, а об деньгах и слышать не желают — хоть ты что!
— Да-а… А у нас, в Туркестане, люди уже друг дружку есть стали. Стариков убивают, которые работать не могут, детишек…
— Будет врать-то!
— Чего врать?! Сам видел! Вот те крест!
— А у нас, в Енисейской губернии, склады от хлеба ломятся. В одном Минусинском уезде, слышь, мильен двести тысяч пудов наготовлено!
— За морем телушка — полушка…
— Чугунки нету, лошадей за войну всех, какие посправнее, подгребли… Вот и лежит хлеб. А вывезти не па чем.
— В Томской губернии то же самое, говорят. И в Канске. И в Акмоле. Хлеба — завались. Самогонку из него варят почем зря!
— Вот те и свобода — самогонку из хлеба гнать! Одно слово — переворот!
— А ты бы помалкивал. В политику мы не мешаемся. Наше дело маленькое. Купить да продать…
— А хорошо бы сейчас, братцы, бутылочку первачка!
— Да уж хоть бы денатурочки! Говорят, очень от ревматизма помогает. Ха-ха-ха!..
— Гы-гы-гы!..
— Хи-хи-хи…
Александр Дмитриевич Цюрупа — так звали человека в бекеше — закрыл глаза. Но сколько можно спать?! Отоспался ведь он за дорогу и за прошлые месяцы, да и впрок. Нет уж, лучше постоять у двери, поглядеть на низкое зимнее небо, на снежную степь. Даже они менее унылы и однообразны, чем разговоры у печки.
А над снегами тем временем взмыл дымок, другой, третий. В пологом провале открылись унылые серые избы, крытые соломой, стога но задворкам, мальчишки с салазками на свинцово-сизой глади застывшей реки. Сеченая-пересеченная, видавшая и Стеньку, и Пугача, и усмирительные походы Суворова, — такая же, как сто, да и тысячу лет назад, тянулась вдоль дороги вереницей покосившихся хибарок большая деревня.
Колеса вагона прогромыхали по мосту, застучали но стрелкам и наконец затихли. Посыпались с крыши мешочники:
— Какая станция?
— Далеко до Рязани?
— Кипяточку бы!
— А шампанского не хочешь?
— Стон! Куды прешь?
— Осади! Осади, говорят!
От станционных тополей, сквозь шеренгу черных милицейских шинелей пытались пробиться к поезду люди с мешками, узлами, чемоданами, бидонами.
Александр Дмитриевич поплотнее запахнул бекешу и, захватив чайник, спустился по стремянке, перешел через пути и поднялся на перрон. — Ваш документ, гражданин-товарищ?!
— Пожалуйста. Где водички добыть?
— Во-он колонка. Ежели не застыла только. Проходите, проходите: ничего интересного тут нету.
— Как это нету? — остановился Цюрупа. — Оч-чень интересно! Кто это вас надоумил? Да вы что?! Потрошители вы или милиция?! Что вы делаете, «гра-ждане-товарищи»?! Что делаете?
Но милиционеры не обращали на него никакого внимания. Каждого, кто хотел пройти на перрон, они заставляли раскрыть свой багаж и вынимали из мешков и чемоданов бережно увязанные в бумагу свертки, пакеты, мешочки с мукой, баночки с медом и складывали все это на платформу грузовой тележки, стоявшей рядом.

— Еще раз повторяю, — внушительно басил приземистый плотный милиционер, с окладистой рыжеватой бородой-лопатой. — Разрешается провоз съестного не больше трех фунтов па человека. Все, что сверх трех фунтов, подлежит немедленному изъятию. Распоряжение продовольственной управы. Грамотные? Читайте!
 
 

Интендант революции. Вступление.

Интендант революции.
\"\" 
 

Вступление.

   Повесть писателя Владимира Красильщикова, выходящая в серии «Пламенные революционеры», раскрывает драматическую и прекрасную судьбу славного соратника Ленина — Александра Дмитриевича Цюрупы.
Сюжет этой повести развивается в самую напряженную, самую трудную пору для Советской власти, когда буржуазия стремилась задушить молодую республику рабочих и крестьян «костлявой рукой голода». Именно тогда по предложению Ленина народным комиссаром продовольствия становится Александр Дмитриевич Цюрупа. Он проводит в жизнь ту политику, которая, по словам Ильича, спасла пролетарскую диктатуру в нашей стране.
      Большое место в книге уделено образу вождя революции. Читатели познакомятся со многими людьми, окружавшими героя повести, его семьей, его помощниками, друзьями и недругами и как бы станут свидетелями многих важных исторических событий. В работе над книгой автору помогали сын А.Д. Цюрупы — Всеволод Александрович, дочь — Валентина Александровна, сестра — Анна Дмитриевна и старые большевики — Лидия Александровна Фотиева, Петр Авдеевич Кузько, Сергей Михайлович Бирюков, Михаил Георгиевич Непряхин.