Пламенные революционеры, выбор оружия

Пламенные революционеры, выбор оружияВ двадцатых числах июля 1919 года на Ефремовском вокзале города Ельца из вагона вышел невысокий стройный человек средних лет в кожаной тужурке с вещмешком за спиной. Это был Александр Александрович Вермишев, назначенный сюда комиссаром 42-го запасного пехотного батальона 13-й армии.
Моросил дождь. После вагонной духоты и давки было даже хорошо, дождь освежал. Александр вздохнул наконец полной грудью, подкрутил усы и двинулся вверх по горе. Вид города изумил его.
В те дни, когда он получал свое назначение, главнокомандующий вооруженными силами на Юге России генерал-лейтенант Деникин издал приказ, названный «Московской директивой».
«Вооруженные силы Юга России, разбив армию противника, овладели Царицыном, очистили Донскую область, Крым и значительную часть губерний — Воронежской, Екатерннославской и Харьковской.
Имея конечной целью захват сердца России — Москвы, приказываю…»
Ситуация была серьезной. 3 и 4 июля, сразу же как только «директива» стала известна в Москве, собрался пленум ЦК РКП (б), обсудивший вопросы, которые встали перед страной в связи с началом похода белых армий на Москву.
Все на борьбу с Деникиным!!!
Таков был ответ Ленина.

Тем не менее деникинские части пока что примерно в двухстах верстах от Ельца, и продвижения на этом фронте у них нет, наше контрнаступление только намечается, генерал Мамонтов в станице Урюпинской лишь готовит свои шесть тысяч сабель и три тысячи штыков к рейду по тылам красных. Короче, боевые действия не слишком активны.
И Елец живет своей жизнью. В мещанских садах зреют яблоки, сливы и груши. Поспела малина, вишня, смородина и медовый крыжовник. Запах яблок отнюдь не исчез еще из елецких усадеб, в кладовых и чуланах можно найти бутыли с домашним вином, в городе есть сахар, по дворам варится варенье, город пропах этими сладкими запахами детства. В полях вокруг Ельца подымается пшеница, а в окрестных лесах пошли грибы. Город варит, сушит, солит, маринует. Кое-кто уже копает картошку. В огородах лук, чеснок, горох, артишоки, салат, подсолнухи. Почти возле каждого дома ульи. У многих куры, свиньи, блеют овцы и козы, мычат коровы. В Петрограде о пшенной каше мечтали, здесь, случается, пекут в пироги. Жизнь бурная, но, вместе с тем, естественная, при земле. Для тех, кто в Ельце —свой. Чужим хуже, а их немало. Вокзал забит до отказа, как все вокзалы войны, на улицах толпы народу, явно пришлого, приезжего. Но тут важно что? Большинство прибыло сюда именно подкормиться и привезти хоть что-нибудь голодной своей семье. На лицах написана надежда. Елец — это большой базар, рынок, где можно купить, вы¬менять, украсть.
В Петрограде к осени этого года цена коробка спичек доходила до 75рублей, фунта масла до 3 тысяч, одна свеча стоила 400-500 рублей, сахару не было совсем. В Елеце же коробок спичек стоил около рубля.
Елец построен из белого камня. Белым камнем вымощены улицы, из белых тесаных глыб сложены фунда­менты крепких домов, свободно и широко поставленных. Глухие заборы, похожие на крепостные стены, могучие ворота. На окнах ставни, зачастую сами окна смотрят внутрь, дома к улице повернуты «спиной». Частная жизнь горожанина скрыта от посторонних глаз, как и его хозяйство, видны только шапки деревьев в саду. И у каждого дома лабаз, сам дом как лабаз. Ширь, мощь, порядок, неприступность. От щедрот своих давал Елец прибежище бездомным, сирым и убогим, беглым и стран­никам. «Елец — всем ворам отец», а рядом «Ливны — всем ворам дивны».

Идя пешком в штаб батальона, немного плутая, про­ходя запущенным садом, с его огромными деревьями и разметавшимися кустами, потерявшими былое парковое благоразумие, с цветниками и клумбами, где среди сплош­ной травы мерещились розы и азалии, шалея от этого сала и не соображая толком, что перед ним,— хотя отец лесничий и учил его разбираться в деревьях и травах, он, увы, этому так и не выучился,— уже в этот первый елец­кий час Александр вдруг необычайно остро почувствовал, понял, что этот город притягивает его к себе, что он дол­жен был очутиться здесь, что это, быть может, главный город в его жизни.
В каком-то проулке возле забора он увидел среди травы сливы, мраморные, матово сизые, поднял несколь­ко штук, обтер платком, который ухитрялся сохранять чистым, и съел. Мякоть успела забродить, они не похо­дили на те, южные крупные сливы, которые он ел в дет­стве, он опьянел от их терпкого винного вкуса.
Попросту был голоден. Когда подходил по главной аллее к фонтану, его качало.

Он сделал еще несколько шагов и услышал хриплые медные звуки, еще не вполне понимая, что это такое.

А еще через мгновение понял — заиграл оркестр в раковине. При его приближении? Навстречу ему?

Он отчасти утратил представление о реальности, увидел Головинский проспект в Тифлисе, где вырос, увидел свою отроческую мечту-идеал Манюню Эрленвейн в со­ломенной шляпке с бантом, всегда жизнерадостную всегда окруженную сонмом поклонников, увидел свою прелестную мачеху Ольгу Емельяновну, энергичного дядю Христофора и, наконец, баловня судьбы, англизирован­ного кузена Сашеньку Патваканова…

Усилием воли он заставил себя очнуться. Перед ним на веранде с выбитыми стеклами кружилось в вальсе не­сколько пар — молодые ребята красноармейцы и елецкие невесты, сохранившие всю свою уездную привлекатель­ность и кое-что из сундуков с приданым.
«Отец! Если твой сын дезертировал из Красной Ар­мии, заставь его поскорее вернуться в ряды. Если он не вернется в течение этой недели, пощады не будет ни тебе, ни ему!» В суде слушаются дела: «1. По обвинению не­скольких граждан в нанесении тяжких побоев председателю Стрелецкого сельского продкомитета. 2. По обвине­нию А. Л. Цыпкиной в нанесении ею дерзких слов в адрес советских работников. 3. По обвинению четырех в избиении и зарытии живым в могилу гр. Кокошкина».

20 июля инструктор по школьному подотделу Щекин- Кротов должен прочесть лекцию о Тургеневе и Достоев­ском.

В бывшем Семейном саду Народный театр ставит пьесу Шпажинского «В старые годы». Во Втором Совет­ском саду в помещении летнего театра показывают весе­лую комедию «Оболтусы и ветрогоны». «В Саду кинема­тограф, оркестр музыки». Анонсируется спектакль «Бор­цы за свободу», режиссер — актер Воронов-Вронский.

«Ушла из стада 15 сего июля корова, рыжая с белыми пятнами, на лбу звезда, хромает на правую переднюю ногу, на рогах зеленый шнур. Знающего просят сообщить по адресу Соборная ул., д. Лапшиной. Бор. Ник. Хренни­кову». «Пропала свинья, черная с белыми пятнами, про­сят сообщить по адр. Черная слобода, Глухая улица. П. Я. Майорову». И — как вопль одинокой души —«Ушла из стада седая овца». Адреса и фамилии нет — овца ушла навсегда.

Последнее — приказ: «О мобилизации согласно поста­новлению Реввоенсовета Южного фронта и телеграмме Орловского Военкомгуба за № 3918. Подлежат призыву на действ, воен. службу все без исключения граждане, родившиеся в 1880—1879 гг. Явиться с вещами, потому что домой не отпустят, но использовать будут на рабо­тах».

1879 — это год рождения Александра.
Штаб помещался в бывшей конторе бумажной фаб­рики Черникина. Вывеска еще сохранилась, но фабрика остановилась давно, двор успел зарасти лебедой и травой. Командиром батальона был военспец, в прошлом интендант, штабс-капитана, Валентин Иванович Шилов, маленький, ладный, розовощекий бодрячок.

Сегодня получили сводку,— немедленно начал он после формальных представлений.—Пятая армия вот-вот возьмет Челябинск. Мы на Южфронте пока ждем. Половина батальона па полевых работах в культурном имении. Но больше недели назад зарядили дожди. Над погодой никто не властен, только мокриды. Я вам обрисую диспозицию на случаи наступления с юга.

Он вытащил карту, расстелил и склонился над нею, подражая, должно быть, чьей-то изящной штабной манере.

— Во вверенном нам укрепрайоне мы занимаем оборону, вот тут, на высоком левом берегу Сосны. Оборудовано огневых точек: 12 пулеметных и 7 артиллерийских. Артиллерии у нас в батальоне нет и не ночевало,—ска­зал он, чуть сбившись с тона.— Пулеметов три. Такая вот двойная итальянская бухгалтерия.

Он извлек из железного шкафа большую простыню ведомость с грифом фабрики Черникина,— видимо, заговорила старая интендантская школа.

В соседней комнате раздался редкий неуверенный стук пишущей машинки.

— Да, пишмашинка системы «Адлер», одна штука,— нашел пальцем в ведомости Шилов, продолжая затем свое мерное перечисление: сапоги, патроны, гимнастерке, ткань бязевая, одеяла, уздечки, топоры, личное оружие, лопаты, крупа пшенная — длилось это не меньше полу­часа, Александр, грешным делом, чуть не задремал.

— Валентин Иванович, давайте оставим покуда эти реестры, — сказал он, встряхиваясь. — Коль скоро вы нача­ли про диспозицию, то скажите, какие еще силы в городе, в каком состоянии?

Шилов неожиданно потерялся.

— В городе имеется железнодорожный караульный батальон, пехотная школа курсантов…— Он надул обиженно губы. — Вообщето я полагал бы, что мое дело батальон,с которым хватает хлопот. А как взаимодействовать остальным силам, решает командование, не так ли?

— В это время открылась дверь и на пороге появился человек, грацией и ловкостью напомнивший Александру нервное животное пуму, виденную когда-то в тифлисском зоосаде. Стрижка бобриком и неопределенный рыжевато- полосатый цвет волос еще усиливали это сходство.

Познакомились. Одинцов Сергей Николаевич, военный инженер. Однако поговорить не удалось: следом за ним вошло еще несколько человек.

— Первой пропустили даму, но главной была не она. Главным был высокий сутуловатый товарищ с усами и бородкой клинышком. Поляков прибыл в Елец как упол­номоченный Наркомзема п Наркомпрода для организации заготовки и вывоза хлеба. По лицу этого человека можно было догадаться, что он находится в состоянии крайнего раздражения. Горожанин до мозга костей, абсолютно не представлявший себе, как добывается хлеб, что нужно, чтобы взрастить ржаной или пшеничный колос.

— Поляков, требуя от Шилова обеспечения охраны хлебозаготовок и поминутно перепрыгивая на обсуждение каких-то еще не очень понятных Александру конфликтов, говорил:

— …Как мы читаем у Мольтке, смыслом всякой опе­рации является внезапное нападение и молниеносный разгром противника путем его окружения. Необходимо упредить противника. Врозь идти, вместе драться, охва­тить противника с флангов, разгромить его в одном гене­ральном сражении. То же самое необходимо при прове­дении хлебозаготовительных работ. Мы не должны ждать, пока крестьянин, обманутый кулаком и призраком го­лодной зимы, пойдет на нас. И вспыхнет елецкая Жаке­рия. Мы должны начать превентивную воину. А вы нашу превентивную воину саботируете. в этом пункте у вас крупный стратегический просчет, вы, фактически скатываясь на эсеро-меньшевистские позиции, ведете огонь по основным мероприятиям Советской власти. Напоминаю вам всем о лозунге двух мобилизаций, Сегодня судьба революции — это не только фронт, это хлеб. И прежде всего елецкий хлеб!

Сказавши это, он сурово посмотрел на военспецов, оценивающе на нового комиссара и неожиданно нежно и даже робко на свою спутницу.

— Как это верно,— вставил Шилов, Чувствовалось,

— что он едва переносит Полякова — и по линии военной доктрины, и по линии крестьянства. \’

— Здесь, в Ельце, Мольтке большая подмога. У него не написано, откуда нам взять обученных солдат вдоба­вок к нашей инвалидной команде? — ехидно подал репли­ку и Одинцов.

Суть конфликта заключалась в том, что Шилов, как человек бывалый и опытный службист, не веря посулам армейских провиантмейстеров, решил поднакопить к осе­ни довольствие силами самого батальона. На реке Варгол нашли советское хозяйство, обладавшее значительной землей, обработать которую оно было не в силах. Догово­рились с тамошней сельской властью. Упродком не воз­ражал. Однако на территорию заявлял свои нрава и при­бывший из Москвы загототряд кооператоров Центросою­за, который работал в этих местах еще на прошлогоднем урожае. Поляков, пытаясь снять конфликт, хотел пере­кинуть батальон целиком на исполнение охранно-заградительных функций, клянясь и божась, что заплатит Ши­лову и без хлеба тот не останется, Шилов не верил ему ни на грош и твердо стоял на своем, говоря Полякову: «Вы в октябре отсюда уедете, а у меня боец будет лапу сосать». Поляков вновь обвинял его во всех смертных грехах, называл кулаком, мелким буржуа, рантье, намекал, что ревтрибунал на соседней улице.